Часть 11. Глава 85
Во второй смотровой Бушмарин сидел на кушетке, уставившись в одну точку. Катерина Прошина вошла, закрыла за собой дверь. Гусар поднял на нее глаза.
– Доброе утро, сударыня, – сказал он ровно. – Дмитрий Михайлович побеспокоился и вас прислал?
– Да, – она старалась говорить кратко и по существу, поскольку вообще не хотела общаться с Гусаром. Прекрасно помнила ту неприятную историю с роженицей, которую он отказался оперировать, когда ее жизнь была под угрозой. Для Катерины, которая недавно потеряла ребенка, подобное поведение военного врача выглядело, как жестокое предательство. Но она все-таки решила оказать Бушмарину помощь, поскольку ее об этом попросил муж, не хотевший привлекать кого-либо еще в избежание слухов. Хотя доктор Прошина понимала: шило в мешке не утаишь, и прифронтовой госпиталь не настолько огромен, чтобы слухи не поползли сразу же после утреннего происшествия.
Катерина подошла к пациенту. Он протянул левую руку, не сгибая в локте. Жгут все еще был затянут выше раны – резиновый, армейский, с металлической пряжкой. Кожа ниже него оказалась бледной, почти белой с замедленным капиллярным наполнением. Входное отверстие – на передней поверхности предплечья, чуть ниже локтевого сгиба. Выходное – сзади, ближе к наружному краю. Оба отверстия выглядели аккуратно: пуля прошла чисто, не задев кость, не сильно повредив мышцы.
– Когда наложили жгут? – спросила Прошина.
– Минут сорок назад.
Она достала из шкафа тонометр, измерила давление на правой руке: сто двадцать на восемьдесят. На левой руке ниже жгута тонометр не показывал ничего – пульс на радиальной артерии не прослушивался, как и ожидалось из-за ишемии.
Военврач взяла медицинские ножницы, аккуратно отрезала рукав куртки, затем и рубашки, что была под ней. Вообще такую работу должна проводить медсестра, но сейчас звать на помощь было нельзя. Оставалось только надеяться, что, может быть, Дмитрий кого-нибудь пришлет.
– Снимаю жгут, – сказала Катерина. – Приготовьтесь. Проверим кровотечение и пульс.
Бушмарин кивнул.
Она ослабила пряжку. Жгут соскользнул. Кровь пошла – не фонтаном, но сильно (равномерный поток, темный оттенок). Прошина прижала тампон к входному отверстию, второй к выходному. Засекла время.
– Кровотечение венозное, темная кровь из-за вен и локальной ишемии. Артерия цела – пульс на радиальной восстановился.
Держала тампоны пять минут. Кровь замедлилась, потом почти остановилась. Она убрала их, осмотрела рану. Края ровные, без инородных тел. Но грязь была – вокруг входного отверстия темнели мелкие частицы, въевшиеся в кожу. То ли ткань, то ли что-то ещё, было уже не разобрать, да и незачем.
– Нужно промыть и удалить загрязнения, – сказала она. – Я дам вам обезболивающее и антибиотик для профилактики.
– Делайте, что нужно, – ответил Бушмарин с видом отшельника, который уже привык к тому, что пару раз в год его скромную хижину сносит ураганом, и приходится всё выстраивать заново.
В дверь постучали. Вошла Петракова – уже в халате, с лотком, накрытым стерильной салфеткой. На нём были шприцы, иглы, флаконы с новокаином, физраствор, перевязочный материал, ампула антибиотика.
– Галина Николаевна, как вы мне нужны, – с облегчением сказала Прошина. – Ассистировать будете?
– Да, Катерина Владимировна. Меня, Дмитрий Михайлович, к вам направил.
Она развернула стерильную салфетку, разложила инструменты. Работала быстро, молча, без лишних движений – чувствовалась школа, и школа эта была старой, еще той, когда медсестер учили не суетиться и не мешать хирургу.
– Сейчас буду промывать, – сказала Прошина. – Будет больно.
– Я знаю.
Она набрала в шприц препарат, начала промывать рану под давлением, вымывая частицы грязи. Гусар сидел неподвижно. Только мышцы на шее напряглись – два тяжа, твердые, как канаты. Он не зажмурился, не отвернулся. Смотрел на свою руку, на то, как из раны вымывается грязь, смешиваясь с кровью и прозрачной жидкостью.
Петракова подавала инструменты, не глядя – рука сама находила то, что нужно. Корнцанг, зажим, ножницы. Молчала. Не задавала вопросов. Ни о том, откуда рана, ни о том, почему Бушмарин сидит в смотровой в таком виде. Галина Николаевна и так уже обо всем догадалась. До нее дошли слухи о том, что произошло вчера в столовой. Будучи женщиной умной, она сумела сложить одно с другим и сделать вывод: Бушмарин с Романцовым устроили дуэль.
– Края ровные, глубокие ткани минимально повреждены, – сказала Прошина, осмотрев рану после промывания. – Галина Николаевна, иглу с шёлком.
Петракова подала, Прошина начала зашивать. Движения ее были точными – не такими быстрыми, как у мужа, но столь же уверенными. Мышцы ушила отдельно рассасывающимся кетгутом, кожу колола под углом, выводила иглу через край, завязывала узлы пальцами – хирургическим, двойным. Бушмарин не дергался. Только смотрел на ее руки.
– Вы хорошо шьете, – прокомментировал он.
– Спасибо, – ответила она и посмотрела на него поверх маски. В ее взгляде не было злости – только усталость и, кажется, легкое раздражение. Все-таки ей было непонятно, как врач мог отказать беременной женщине, умирающей на операционном столе. Катерине очень хотелось спросить об этом Гусара, но она понимала, что он, скорее всего, ничего не ответит. Или даже попробует нахамить в ответ. Судя по всему, с женщинами отношения у него не складывались.
Бушмарин кивнул. Больше не говорил ничего.
Военврач Прошина наложила восемь швов – четыре на входное отверстие, четыре на выходное. Ввели антибиотик внутримышечно. Накладывая последний шов, услышала, как в соседней смотровой Соболев закончил с Романцовым: хлопнула дверь, шаги в коридоре, голос – негромкий, усталый.
– Готово, – сказала Прошина, отрезая нить. – Наложу асептическую повязку и шину для иммобилизации. Жгут больше не нужен, артерия не задета – кровоток восстановлен. Но руку не нагружать минимум две недели. Швы снять через 7–10 дней. Антибиотики пять дней, контроль за инфекцией.
– Спасибо, сударыня, – сказал Бушмарин.
Катерина наложила повязку – тугую, но не слишком, чтобы не нарушить кровообращение, плюс шину от локтя до кисти. Петракова помогала – держала бинт, подавала ножницы.
– Галина Николаевна, – сказала Прошина, когда повязка была готова. – Вы не могли бы принести чистую одежду для Лавра Анатольевича? Еще просьба: сложить его испорченные вещи в непрозрачный пакет и утилизировать так, чтобы никто не видел.
– Сейчас сделаю, – ответила Петракова и вышла.
В смотровой остались двое. Прошина стянула перчатки, бросила их в ведро для медицинских отходов. Посмотрела на Бушмарина. Тот сидел на кушетке, перебирая пальцами правой руки край простыни. Движение было автоматическим, почти неосознанным – человек думал о чем-то своем.
– Вы не спросили, – сказал он, не глядя на нее.
– О чем?
– Откуда рана.
Прошина помолчала.
– Мне муж сказал – не спрашивать. Я не спрашиваю.
Бушмарин поднял на нее глаза. Серые, холодные, но сейчас в них было что-то другое – не холод, а скорее усталое удивление.
– Хороший у вас муж, – сказал он.
– Я знаю.
– И умный. Потому что не спрашивать – это правильно.
Она хотела ответить, но в этот момент дверь открылась, и вошел Соболев. Он был без халата, в камуфляже.
– Как здесь? – спросил он.
– Закончила, – ответила Прошина. – Рука чистая, кость цела, швы наложены.
Соболев подошел к Бушмарину, осмотрел повязку, проверил пульс на запястье – оказался хороший, полный. Посмотрел на цвет кожи ниже повязки – розовый, нормальный.
– Жить будете, – сказал он. – Руку беречь.
– Мне завтра на смену, – сказал Бушмарин.
– Нет. Вам – в палату. На трое суток.
– У меня пациенты…
– Вашими пациентами займется кто-то другой. И вы умеете оперировать одной рукой?
Бушмарин посмотрел на него долгим взглядом. Соболев не отвел глаз.
– Хорошо, – сказал Гусар. – Трое суток.
– Да, через трое суток я проверю в состоянии вашей конечности и сделаю вывод о вашем допуске к работе.
В коридоре послышались шаги – несколько пар. Соболев выглянул. Кто-то из персонала вел Романцова – тот шел сам, придерживая повязку на голове. Помощник, старший сержант Свиридов, поддерживал его под локоть. Шли медленно, но Романцов держался прямо.
– В палату его, – сказал Соболев. – Отдельную. Ее уже приготовили там, – он показал в конец коридора.
– Есть в отдельную палату, – ответил Свиридов.
Романцов поравнялся с дверью смотровой, заглянул внутрь. Увидел Бушмарина. Несколько секунд они смотрели друг на друга – два человека, которые час назад стрелялись на берегу пруда. Начальник госпиталя зачем-то кивнул коротко, один раз. Бушмарин ответил тем же. Никто из них ничего не сказал.
Свиридов увел Романцова дальше по коридору.
Соболев закрыл дверь смотровой. Повернулся к жене. Та стояла у стола, складывая инструменты в лоток. Петракова вернулась с комплектом чистой формы и положила на кушетку рядом с Бушмариным.
Галина Николаевна, помогите товарищу капитану переодеться, – попросил Дмитрий. – Катя, пойдем ко мне поговорим, – и повёл жену в кабинет.
Когда они остались вдвоем, он подошел к ней, положил руки на плечи, посмотрел в глаза и спросил с нежностью:
– Ты как, хорошая моя?
– Нормально, – ответила она. – Рука – пустяки. А Романцов?
– Жить будет. Царапина.
Она помолчала. Потом спросила тихо:
– Что там случилось, Дима? Только скажи мне правду.
Соболев посмотрел на супругу.
– Ты, наверное, и сама уже догадалась.
– Мне бы все-таки хотелось это услышать из твоих уст.
Дмитрий вздохнул и кратко пересказал события, случившиеся ранним утром на берегу пруда.
– Не стыдно тебе? – спросила Прошина.
Соболев виновато опустил взгляд.
– Ты взрослый человек, дорос до звания майора, руководишь хирургическим отделением, и как мальчишка помчался, чтобы стать секундантом для двух ополоумевших офицеров? – принялась отчитывать его Катерина. – Ты хотя бы представляешь себе, чем все это для тебя может обернуться? И не только для тебя, но и для меня тоже. Ты нас обоих подставил под удар, Дима.
– Милая, ты понимаешь, меня Романцов попросил...
– А если бы он тебе тебя попросил в следующий раз, когда будет беспилотная атака, выскочить на плац и как Бушмарин стрелять по дронам, то бы согласился, да?
– Ну ты не сравнивай…
– Соболев, ты даже не представляешь, во что ты вляпался…
Не говоря больше ни слова, военврач Прошина развернулась и вышла. Шаги ее затихли в коридоре – сначала громкие, потом тише, потом совсем ничего. Соболев остался один. Сел на кушетку. Думал о том, что нужно написать рапорт. Что-то придумать – про несчастный случай, про учебную стрельбу, про что угодно, только не правду. Потому что правда – два офицера стреляли друг в друга на берегу пруда – не укладывалась ни в один устав и ни в одну инструкцию. И так называемый дуэльный кодекс существовал разве что в воспаленном воображении Бушмарина.
Соболев встал. Вышел в коридор. Петракова стояла у окна, сложив руки на груди. Увидела его.
– Дмитрий Сергеевич, я всё сделала.
– Спасибо, Галина Николаевна.
– И… – она помолчала, подбирая слова. – Никто ничего не видел. Дежурные были в приемном покое. Я сказала, чтобы не раскрывали рты, это касается только командования.
– Благодарю.
– А правду...
– Правду, Галина Николаевна, вы не знаете. И никто не знает. Даже я. Потому что ничего не было. Обычный рабочий день. Поверьте, так для вас будет лучше. Если вдруг у кого-нибудь возникнут вопросы, то вы...
– Ничего не видела и не слышала.
Она ушла убирать смотровую. Соболев прошел в ординаторскую, сел за стол, достал лист бумаги. Ручка лежала тут же – синяя, с треснутым колпачком. Он взял ее, повертел в пальцах. Написал сверху: «Рапорт». И замер. Вот на чье имя его писать? Начальника госпиталя, который участвовал в этом балагане? Или сразу командованию? Ну, это означало бы чистое предательство. Военврач отложил ручку, отодвинул бумагу. Решил, что пока не поступит приказ рассказать обо всем в письменном виде, он и пальцем не пошевелит.