Часть 11. Глава 84
Соболев вздрогнул всем телом. Отнял руку от лица. Жигунов негромко ахнул – видимо, тоже до конца не верил, что это случится. Сначала Дмитрий посмотрел на Бушмарина. Тот стоял с каменным лицом. По левому предплечью быстро расплывалось алое пятно. Кровь за секунды пропитала рукав, потекла по пальцам, закапала на пожухлую прошлогоднюю траву, которая едва освободилась от снега. Гусар опустил пистолет, посмотрел на руку, глянул на Романцова. Выражение лица не изменилось. Только усы дёрнулись.
Соболев перевел взгляд на полковника и стиснул зубы. По лицу Олега Ивановича алой тонкой струйкой текло со стороны левого виска, извиваясь по щеке, затекая за воротник. Жидкости было много, но Дмитрий даже с такого расстояния опытным глазом заметил, что пуля прошла по касательной, содрала кожу, но не вошла в череп. По крайней мере, таков был предварительный диагноз.
Романцов был бледен, как свежая простыня в операционной, но держался на ногах. По лицу было видно, что это дается ему с огромным трудом: мышцы шеи напряжены, челюсти стиснуты, глаза смотрят в одну точку, не моргая. Пистолет в его руке дрожал, но он не опускал его.
Спустя пару секунд, придя в себя от шока, Соболев кинулся к начальнику госпиталя, на ходу расстегивая полевую сумку. Жигунов бросился к Бушмарину.
– Стоять! – крикнул Гусар. Голос у него был ровный, командный. – Дайте укладку. Я сам.
Он сунул пальцы в дыру на одежде, рванул, разрывая плотную ткань. Посмотрел на рану. Пуля прошла навылет, не задев кости. Кровь шла сильно, но не фонтаном – крупные сосуды не пострадали.
Денис подошел, поставил рядом с ним укладку. Бушмарин вынул из нее жгут, наложил выше раны, затянул. Потом достал индивидуальный перевязочный пакет, вскрыл зубами, приложил к входному и выходному отверстиям одновременно, примотал бинтом. Все это – молча, с лицом каменного изваяния. Так, словно наказывал себя в за случившееся.
Соболев тем временем усадил Романцова на траву. Полковник не сопротивлялся, но и не помогал – сидел, как кукла, глядя в небо.
– Олег Иванович, вы меня слышите?
Романцов моргнул. Кивнул.
– Головокружение?
– Немного.
– Тошнота?
– Нет.
Соболев обработал рану. Пуля действительно скользнула по височной кости, оставив неглубокую борозду. Но алого цвета вокруг, – будто поросенка закололи перед новым годом. Но череп цел. Повезло. Будь на полсантиметра левее – и все, «груз 200». Соболев наложил повязку, тугую, давящую.
– Нам немедленно нужно возвращаться в госпиталь.
– Успеется, – сказал Романцов. Голос был слабый, но в нем появилась какая-то странная легкость, которой не было утром. – Как мой противник? Я его уложил?
– Нет, – ответил Соболев. – Вы ранили Бушмарина в руку.
– В руку? – Романцов усмехнулся, поморщился от боли. – Вот как… То есть я собирался его всего лишь ранить, а он намеревался меня пристрелить. Надо же.
Он попытался встать. Соболев удержал его под руку.
– Олег Иванович, вам нужно посидеть еще немного.
– Дима, кто здесь начальник госпиталя? Ты или я? – буркнул полковник.
– Здесь не госпиталь, поэтому придется мне слушаться.
Романцов подчинился. Сел обратно и закрыл глаза. Дышал ровно, но слишком часто – организм включал компенсаторные механизмы, разгонял кровь, чтобы доставить кислород к поврежденным тканям.
Бушмарин подошел сам. Остановился в двух метрах, не ближе. Левая рука висела на перевязке, в правой он все еще держал пистолет, но палец был далеко от спусковой скобы.
– Жив? – спросил он, глядя на Дмитрия и не желая, видимо, обращаться напрямую к Романцову, – гордость не позволяла.
– Жив, – ответил Соболев, не глядя на него.
– Повезло.
– Вам тоже.
Бушмарин посмотрел на свою перевязанную руку, потом на Романцова. И наконец сказал уже ему:
– Олег Иванович. Хочу, чтобы вы знали. Но стрелял я не в голову. Целился в плечо. Это вы дёрнулись в последний момент.
Романцов открыл глаза. Посмотрел на Бушмарина долгим взглядом. Кровь на его лице уже подсыхала, превращаясь в темную корку.
– А я целился в руку, – сказал он тихо.
Повисла тишина. Жигунов стоял в стороне, приоткрыв рот.
– Господа, – сказал Соболев, поднимаясь с колен. – Я вас обоих, конечно, ненавижу сейчас. Но вы оба остались живы. Это, наверное, надо считать успехом. Предполагаю, что после этого инцидент можно считать исчерпанным, а ваши обиды забытыми.
– Кровь пролита, – уверенно сказал Жигунов. – Обиды смыты. Можно расходиться.
– Заткнись, Денис, – рыкнул на него Соболев не оборачиваясь. – Пусть сами решают.
Жигунов заткнулся.
Бушмарин убрал пистолет в кобуру.
– Разумеется, господин штабс-капитан прав. Я считаю наш конфликт с господином полковником разрешенным. Если, разумеется, он не придерживается другого мнения, – вид у Гусара при этом опять стал надменным, чему никто из присутствующих уже не удивился.
– Забыли, – проворчал Романцов.
– Господа, честь имею кланяться, – кивнул Бушмарин, щёлкнул каблуками и пошёл к машине. Открыл дверь, сел на заднее сиденье – сам, левой рукой не пользуясь, но без посторонней помощи.
Соболев и Жигунов погрузили начальника госпиталя на заднее сиденье другой машины. Романцов не стонал и не жаловался, только дышал тяжело, как загнанная лошадь, и пребывал в глубокой задумчивости. Он прекрасно понимал, что скрыть произошедшее не получится. Как объяснить наличие у высокопоставленного офицера в его лице пулевого ранения вдали от передовой? Даже возникла мысль отправиться туда, где стреляют, чтобы «случайно словить пулю» и быстро вернуться. «Я, кажется, с ума схожу», – подумал Олег Иванович.
Машины развернулись на поляне и поехали обратно. Сначала первая, потом вторая. Колонной. Как и прибыли. Пруд остался позади. Лягушки, испуганные выстрелами, молчали еще долго – минут десять. Потом начали орать снова, будто ничего не случилось. Ручей тоже никуда не делся. Тек себе дальше, как тек.
***
Обратная дорога заняла двадцать семь минут. Соболев уверенно вёл «УАЗик», периодически поглядывая назад в зеркало. Романцов держался рукой за поручень. Повязка на его голове пропиталась кровью – вся, до последнего слоя марли. Он уныло смотрел в окно. Моргал редко. Морщился и скрипел зубами, когда машину подбрасывало на ухабах.
Жигунов тоже вёл машину ровно, без рывков. Не гнал, но и не тянул, понимая, что пассажир сзади не в лучшем состоянии. На поворотах притормаживал заранее, чтобы не мотало, и тоже посматривал в салонное зеркало. Бушмарин сидел на заднем сиденье, откинувшись. Перевязанная рука лежала на колене. Он смотрел в боковое окно. Лицо его ничего не выражало. Не спокойствие, нет – просто отсутствие всякого выражения. Как у человека, который ждет в очереди.
У ворот госпиталя, едва заметив машину начальника, дежурный боец охраны споро открыл створки, пропуская колонну. Она вкатилась на территорию без остановки и остановилась возле хирургического корпуса. Соболев остановил «УАЗик», попросил полковника, чтобы тот пока не выходил, и поспешил в приёмное отделение. Там, к удивлению дежурных санитаров, самолично схватил каталку и вытащил ее наружу. Когда кто-то из них спросил, нужна ли помощь, Дмитрий выбросил руку с ладонью назад и сказал:
– Никому за мной не ходить! Это приказ.
Романцова пришлось вытаскивать вместе с Жигуновым. Полковник не потерял сознания, но ноги его не слушались – переступал, но не попадал в ритм, как человек, который учится ходить заново. Соболев подхватил его под одно плечо, Гардемарин под другое. Уложили на каталку.
– Живой я, – сказал Романцов. Голос сиплый, но слова четкие. – Не суетитесь.
– Молчите, Олег Иванович. И простите, но мне придётся… – он порывисто снял с себя куртку и закрыл ей полковника от пояса до головы, чтобы никто не смог его узнать. Чувствовал себя при этом по-дурацки. Затем покатил каталку в отделение. Когда оказался внутри, приказал всем разойтись и не смотреть. Благо, идти до первой смотровой было всего пять метров.
Тем временем из второй машины вышел Бушмарин. Левой рукой не двигал – висела вдоль тела, перевязанная, с жгутом выше локтя. Дверь открыл правой. Выбрался. Оглядел территорию госпиталя. Жигунов сделал шаг к нему в желании помочь.
– Ступайте работать, господин штабс-капитан, – сказал Бушмарин. – Раненых смотреть надо. Не меня.
– Вот сначала осмотрю вас, коллега, а там видно будет, – жестко ответил Гардемарин.
Гусар спорить не стал и пошёл в отделение.
Соболев, прикатив Романцова, по внутренней связи вызвал Катерину. Когда она вошла и увидела, кто лежит на каталке, ахнула.
– Дима, что случилось?!
– Катюша, я тебе потом все объясню, а пока коагулограмму срочно. Общий анализ крови. Пусть сделают вне очереди. Рентгеновскую установку сюда, череп в двух проекциях. И да, никому не говори, кто наш пациент. Делаем всё вдвоём. Увидишь Жигунова, скажи ему, пусть берет в ассистенты Галину Николаевну.
– А что, у нас не один «трёхсотый»?
– К сожалению, есть и другой, – загадочно ответил Соболев.
– Так они все-таки сделали это, – ошарашенно произнесла доктор Прошина.
Дмитрий ничего не сказал. Ответ был очевиден.
Катерина кивнула и поспешила выполнить поручения. Соболев начал снимать повязку с головы Романцова. Марля присохла к ране – кровь уже начала сворачиваться, превращаясь в темные корки. Он отмачивал физраствором, снимал слоями, медленно, чтобы не травмировать лишний раз.
– Олег Иванович, вы меня слышите?
– Слышу.
– Головокружение?
– Немного.
– Тошнота?
– Нет.
– Пальцы сожмите.
Романцов сжал пальцы правой руки. Соболев взял его за кисть, проверил силу – нормально. Левую – тоже. Ноги поднял, согнул в коленях – нормально. Двигательная функция сохранена.
Пуля скользнула по височной кости, оставив борозду глубиной миллиметра два. Кость цела – это Соболев видел уже при первичном осмотре на поляне, но сейчас, при хорошем свете, убедился окончательно. Края раны ровные, размозжения нет. Чистое касательное.
– Чистое везение, – сказал Соболев, обрабатывая края раны.
– Это как посмотреть, – грустно ответил Романцов. Скосил глаза на Соболева, попытался улыбнуться. Получилась гримаса – больно было двигать кожей на виске.
Доктор Прошина взяла кровь у «трёхсотого», отнесла в лабораторию. Вскоре вернулась.
– Кровь в лаборатории. Рентген через пять минут прикатят. Во второй смотровой тоже идет работа, – сообщила она.
– Хорошо. Катя, позови сюда, пожалуйста, Галину Николаевну.
Петракова вошла через минуту. Быстрым взглядом оценила характер ранения полковника Романцова, но ничего не сказала.
– Галина Николаевна, у нас двое «трёхсотых», – Соболев говорил быстро, короткими фразами, как в операционной. – Товарищ полковник здесь, рана головы, касательное. Бушмарин во второй смотровой, сквозное ранение левого предплечья, кость цела, артерия цела, но кровотечение было сильное. Жгут наложен... – он посмотрел на часы, – сорок минут назад. Им занимается доктор Жигунов. Я прошу вас ассистировать ему и сохранить личности наших пациентов в тайне.
– Поняла, – сказала Петракова. – Кто ассистирует вам здесь?
– Доктор Прошина.
Петракова не удивилась.
– Я всё поняла, – сказала она. – Помощь среднего медперсонала нужна?
– Мы с Катериной сами справимся. Вы, пожалуйста, помогите Гардемарину. Пациент ему достался ужасно капризный.
– Так точно, – ответила Галина Николаевна и вышла.
Соболев остался один с Романцовым. Прикатили рентгеновскую установку – портативный аппарат на колесиках. Снимки сделали быстро: череп в двух проекциях, шейный отдел позвоночника – на всякий случай. Дмитрий держал пластины сам, отнес в лабораторию, где их проявили через пятнадцать минут. Поднес к свету. Кость цела. Ни трещин, ни вдавленных фрагментов. Мозг не задет.
– Повезло, – произнёс он вслух и вернулся в смотровую. Романцов лежал с закрытыми глазами, но не спал – пальцы правой руки ритмично постукивали по краю каталки.
– Снимки готовы, Олег Иванович. Череп цел.
– Я знал, – ответил Романцов, не открывая глаз. – Если бы был пробит, я бы не разговаривал.
– Это не всегда так. Иногда с пробитым черепом ходят часами, а потом падают и не встают.
Романцов открыл глаза и посмотрел на Соболева.
– Вы меня оперировать будете?
– Нет. Рана поверхностная, я сам обработаю. Наложу швы. Наблюдение понадобится – сутки-двое, не меньше. И антибиотики.
– Я не могу двое суток здесь находиться.
– А вам и не придется. Отправитесь в свой жилой модуль, пробудете там пару дней. Всем скажете, что у вас сильный грипп.
Спорить полковник не стал. Военврач достал шовный материал – шелк, номер три. Иглодержатель, пинцет, ножницы. Препарат для местной анестезии.
– Сейчас буду зашивать, Олег Иванович. Потерпите.
– Куда деваться, – сказал Романцов и закрыл глаза.