Чемодан стоял у её двери. Рядом — грязные кроссовки, брошенные прямо на тапочки. Ключи торчали в замке снаружи.
Марина вошла в свою квартиру и услышала голос из кухни.
Костя говорил по телефону. Громко, весело, перебивая кого-то:
— Нет, ну я тебе говорю, Лёх, это вообще другая история. Там бюджет — два восемьсот. Два восемьсот! И они готовы брать без тестового. Я в понедельник уже на созвоне.
Марина поставила пакет с продуктами на пол. Она пришла с работы, восемь часов на ногах в поликлинике — регистратура, очередь, карточки, крики, принтер, который жуёт бумагу. Ей пятьдесят два, и колено ноет, если стоять дольше часа.
Костя не обернулся.
Ему двадцать семь. Он «в IT». Что конкретно он делает, Марина так и не разобралась. Что-то с проектами, что-то с заказчиками. Он объяснял, но каждый раз по-разному, и каждый раз звучало так, будто он вот-вот выйдет на новый уровень.
— Кость, — сказала Марина.
Он поднял палец. Подожди, мол.
Она подождала. Разулась. Убрала его кроссовки в угол. Вытащила ключи из замка. Зашла на кухню. На столе — открытая пачка её сыра, её хлеб, кружка с остатками кофе. Её кофе, между прочим, — молотый, который она покупает раз в месяц в «Перекрёстке», по акции.
Костя закончил разговор, сунул телефон в карман и наконец посмотрел на неё.
— О, мам, привет. Я тут пока у тебя перекантуюсь, ладно? Дня три-четыре. Ну, может, неделю.
Марина стояла с пакетом в руке.
— А что случилось?
— Да ничего особенного. С Настей пауза. Мне просто надо спокойно поработать, а там не получается, она всё время что-то говорит.
Настя — его девушка. Они снимали квартиру в Мытищах. Вернее, Настя снимала. Костя «подключился» полгода назад.
— Ты хоть бы позвонил. Предупредил.
— Мам, ну я же к тебе, не к чужим. Чего звонить-то?
Она хотела сказать: потому что это моя квартира, потому что у меня свой распорядок, потому что я устала и хотела тихо поесть и лечь. Но не сказала. Подумала: три-четыре дня. Переживу.
На следующий день она ушла на работу в семь. Вернулась в четыре. Костя сидел в её комнате — не в зале, не на кухне, а именно в её комнате, за её столом, с ноутбуком. Плед с дивана на полу, подушка смята.
— Мне тут свет лучше, — объяснил он, не поднимая глаз.
Вечером она готовила ужин на двоих, хотя не планировала. Костя ел, не отрываясь от телефона. Сказал «спасибо, вкусно» и ушёл обратно в её комнату. Марина мыла посуду и уговаривала себя: он мой сын, ему надо, ничего страшного.
На третий день позвонила Валя, мамина соседка из Калуги. Марина чуть не пропустила звонок — стояла в ванной, замачивала Костину рубашку, которую он кинул в корзину поверх её белья.
— Марин, я тебе чего звоню. Мать твоя опять в магазин не ходила. Я ей хлеба занесла, а она не открыла сразу. Минут пять стучала. Потом открыла, говорит — прилегла. А на вид нехорошая.
— В смысле — нехорошая?
— Бледная. И одышка. Я говорю — может, скорую, а она — не надо, отлежусь. Ты бы позвонила ей.
Марина позвонила. Мама взяла не сразу. Голос был почти обычный.
— Всё хорошо, Мариш. Валя паникёрша. Я просто устала, грядки копала.
— Мам, какие грядки, начало марта.
— Ну я в теплице. Рассада. Ты не волнуйся. Как сам Костя?
Марина не стала говорить, что Костя у неё живёт. Мама бы обрадовалась, а потом начала бы расспрашивать — а что с девушкой, а почему не женится. И пришлось бы врать.
— Нормально Костя. Работает.
— Ну и хорошо. Пусть позвонит бабушке. А то я уж не помню, когда слышала его.
Она передала. Костя сказал: «Ага, позвоню, на выходных». На выходных он не позвонил. Он ездил в Москву на какую-то встречу, вернулся поздно, в хорошем настроении, сказал, что проект почти подтвердили и через месяц будет нормальный доход.
— Мам, я тогда, может, ещё пару недель у тебя? Пока всё устаканится. Мне сейчас главное — не дёргаться и работать.
Марина кивнула.
Она работала пять дней в неделю. Регистратура, карточки, очередь, «девушка, вы что, не видите — я с ребёнком», «а почему талонов нет», «позовите заведующую». Домой приходила выжатая. На кухне — грязная посуда Кости. В ванной — его полотенце на её крючке. В комнате — его ноутбук на её столе. Он не убирал за собой — не демонстративно, нет, просто не замечал. Поел — тарелку на стол. Попил — кружку на подоконник. Он был в своих проектах, созвонах, чатах.
Однажды вечером Костя вышел из комнаты, пока она протирала стол после ужина.
— Мам, тут такая тема. Мне надо оплатить курс. По менеджменту проектов. Это вложение. Сертификат. С ним я буду стоить в два раза дороже.
— Сколько?
— Сорок пять тысяч.
Марина медленно повесила тряпку на край раковины.
— Костя, у меня зарплата тридцать восемь.
— Ну я не говорю — прям сейчас. Можно частями. Три платежа по пятнадцать. Мам, это ж для меня. Я же потом верну, когда проект пойдёт.
Она посмотрела на него. Он стоял в дверном проёме, в её домашних тапочках, в футболке, которую она ему постирала, сытый после ужина, который она приготовила.
— Я подумаю, — сказала Марина.
— Ну только не долго, там скидка до пятницы.
Она заплатила первый взнос. Пятнадцать тысяч. Со счёта, где лежали деньги на зубного — ей надо было ставить коронку, задний зуб, снизу справа, уже полгода ходила с дыркой.
Валя позвонила снова через десять дней.
— Марин, мать твоя в поликлинику ходила. Я её встретила у подъезда, она еле шла. Спрашиваю — что сказали. Говорит — всё нормально, анализы пересдать. Но я-то вижу — не нормально. Похудела. Лицо осунувшееся. И ещё она Нине Степановне сказала, что какие-то дорогие таблетки выписали.
Марина набрала маму.
— Мам, ты в поликлинику ходила?
— Ходила. Плановый осмотр.
— Валя говорит, ты похудела.
— Валя пусть за собой следит. Я нормально. Зима длинная была, мало двигалась. Сейчас весна, оживу.
— Какие таблетки тебе выписали?
— Обычные. Для давления. И витамины. Марин, не выдумывай. Лучше скажи — Костя позвонил?
Костя не позвонил. Он вообще ни разу за три недели не спросил про бабушку. Он спрашивал, есть ли чистые полотенца, есть ли молоко, работает ли вайфай нормально.
Марина сказала ему вечером:
— Бабушке нехорошо. Позвони ей.
— Что с ней?
— Не знаю. Похудела. Ходила в поликлинику.
— Ну она же сама сказала — нормально?
— Костя, ей семьдесят шесть. «Нормально» может означать что угодно.
— Мам, я завтра позвоню. У меня сейчас созвон с заказчиком. Серьёзно, важный.
Он не позвонил ни завтра, ни послезавтра. Марина не напоминала — не было сил. После работы она приходила домой, готовила, убирала, стирала. Потом садилась на кухне и минут двадцать просто сидела, прежде чем встать и пойти чистить зубы.
Однажды поймала себя на мысли: я обслуживаю взрослого здорового мужика и ещё плачу за его курсы. Мысль была некрасивая. Он же сын. Родной. Ему сейчас трудно. Он старается. Потом всё вернёт. Но мысль не уходила.
На четвёртой неделе, в субботу утром, позвонила в дверь Настя. Марина открыла в халате, непричёсанная.
— Здравствуйте, Марина Сергеевна. А Костя дома?
Костя вышел через полчаса. Они поговорили, а потом он объявил:
— Мам, мы с Настей решили, что я пока ещё у тебя поживу. Мне тут удобнее работать. А по выходным буду к ней.
— В смысле — «ещё поживу»? Ты говорил — неделю. Потом две. Уже месяц почти.
— Мам, ну а что? Тебе жалко?
— Мне не жалко. Мне тесно. Я в зале сплю, потому что ты в моей комнате.
— Ну давай поменяемся.
— Костя, это моя квартира. Я не хочу меняться. Я хочу жить нормально.
Он посмотрел на неё с выражением, будто она сказала что-то мелкое и стыдное.
— Ну ладно. Давай обсудим потом.
Они не обсудили. Костя остался. Марина снова легла в зале, на диване, подоткнув одеяло, — с этой стороны дуло от балконной двери.
Мама позвонила сама. Вечером, в среду. Марина гладила Костину рубашку — он попросил, потому что у него «важная видеовстреча».
— Мариш, ты когда приедешь?
— Мам, а что?
— Ничего. Соскучилась. И мне тут надо кое-что обсудить. Не по телефону.
— Скажи, что случилось.
— Приедешь — скажу.
Марина собралась в субботу. Калуга — три часа электричкой.
В пятницу Костя сказал:
— Мам, завтра мне нужна квартира до вечера. Ребята придут, будем презентацию делать. Четыре человека. Можешь куда-нибудь, ну, погулять?
— Костя, я завтра к бабушке собиралась.
— О, отлично. Вообще идеально тогда.
Он даже не услышал, что сказал. Что выгнал мать из собственной квартиры и обрадовался.
Мама открыла дверь не сразу. Марина стояла на площадке и слушала, как за дверью медленно шаркают тапочки.
Она действительно похудела. Не «заметно», как говорила Валя. Сильно. Халат висел. Руки стали тоньше. На кухонном столе — четыре оранжевых баночки с лекарствами, блистеры, направления.
— Садись, Мариш. Чай будешь?
— Мам, что это за таблетки?
Мама села напротив. Сложила руки. Смотрела не в глаза, а куда-то в стол.
— Мне в январе нашли опухоль. В лёгком.
Марина не сразу смогла вдохнуть.
— Почему ты не сказала?
— Сначала обследования были. Биопсия. Потом ждала результат. Потом ходила к онкологу. Думала — разберусь, пойму, что к чему, тогда скажу. Чтобы не зря тебя дёргать.
— Мам, это — «не зря дёргать»?
— Марин, ты работаешь. Костя у тебя. Я не хотела, чтобы вы бросали дела.
Марина встала, прошлась по кухне и села обратно — сил стоять не было.
— Что сказал онколог?
— Третья стадия. Предлагают химию. Я пока не решила.
— Как — «не решила»?
— А вот так. Мне семьдесят шесть. Я одна. Химия — это больница, тошнота, слабость. Кто будет со мной? Валя? Ей самой восемьдесят.
Мама говорила спокойно, ровно — так, будто объясняла, почему решила не сажать в этом году помидоры.
— Я буду с тобой, — сказала Марина.
— Марин, ты в Подольске. Ты работаешь. У тебя Костя.
— Костя взрослый.
Мама покачала головой и встала наливать чай. Чайник она держала двумя руками.
Марина вернулась вечером. В квартире пахло пиццей. В раковине — шесть чужих стаканов. На полу в прихожей — незнакомые ботинки. Костя сидел на кухне один, довольный.
— Мам, мы всё сделали! Презентация — огонь. Заказчик в понедельник смотрит.
Она молча убрала стаканы. Вымыла раковину. Протёрла стол.
— Мам, ты чего мрачная? Устала ездить?
— Костя, у бабушки рак.
Она сказала это без подготовки, без мягких слов. Ей нечем было смягчать.
Костя замер. На секунду лицо стало пустым, потом — озабоченным.
— Серьёзно? Давно?
— С января. Третья стадия. Она не говорила.
— Ну, это плохо. А что врачи?
— Предлагают химию. Она не хочет. Говорит — некому с ней быть.
— А ты?
— Думаю взять без содержания и поехать.
Костя помолчал.
— Мам, подожди. Тебе же нельзя без зарплаты. Ты за мой курс платишь. И вообще — квартира, коммуналка.
Марина долго смотрела на него. Он не отвёл глаза, потому что искренне не понимал.
— Я заплачу второй взнос, а потом — нет. Не смогу.
— Мам, подожди, там неустойка. Если не доплатить, первый взнос сгорит.
— Значит, сгорит.
— Это пятнадцать тысяч выброшенные!
— Костя, у бабушки рак. Ты это слышишь?
Он выдохнул. Потёр лоб.
— Слышу. Но одно другому не мешает.
Марина легла в зале и долго не могла уснуть. Думала не про Костю — про маму. Про то, что та три месяца ходила одна на обследования. Сидела в очереди одна. Получала результаты одна. Звонила дочери и говорила «всё нормально», потому что не хотела мешать. Потому что у Марины «свои дела». А что у неё на самом деле? Грязные стаканы и чужие кроссовки в прихожей.
Утром она позвонила на работу. Заведующая сказала — без содержания максимум на месяц, потом решим.
Потом вошла к Косте.
— Я еду к бабушке. Надолго. Тебе нужно съехать.
— В смысле — съехать? Куда?
— К Насте. К друзьям. Сними комнату. Мне без разницы.
— Мам, у меня же всё тут настроено. Рабочее место, режим. У меня проект на финальной стадии. Ты не можешь в один день...
— Костя, мне нужна моя квартира. Я еду к маме, и мне нужно знать, что тут порядок.
— Ну давай я просто буду аккуратнее. Посуду буду мыть. Уберу из твоей комнаты.
— Тебе неделя. До субботы.
Он смотрел на неё так, будто она его предала. Двадцать семь лет. Метр восемьдесят пять.
— Ты из-за бабушки на меня злишься. Это нечестно.
— Я не злюсь. Мне некогда злиться. Мне маму лечить.
— А я, значит, побоку?
— Ты взрослый. Ты здоровый. У тебя всё впереди. У неё — может не быть ничего впереди. Сейчас — да, ты побоку. Извини.
Он забрал ноутбук и ушёл в зал. Дверью не хлопнул, но прикрыл так, что стекло в серванте звякнуло.
В среду Марина начала собирать сумку для Калуги. Тёплые вещи, документы, мамины лекарства, которые заказала через аптеку.
Костя за три дня не сказал ей ни слова, кроме «доброе утро» и «я ухожу». Посуду мыл демонстративно — ставил чистые тарелки на сушилку с видом человека, совершающего подвиг.
В четверг вечером он сел напротив неё на кухне.
— Мам, я поговорил с Настей. Она говорит, могу вернуться. Но мне нужны деньги на первый месяц.
— Какие деньги?
— Мы же пополам платим. Двадцатку в месяц. Я пока без дохода. Проект ещё не оплатили.
— Костя, у меня нет двадцати тысяч. Зарплаты не будет месяц. Может, два.
— Мам, ну а как мне быть?
— Найди подработку. Ты в айти. Там везде нужны люди.
— Это так не работает. Я не могу на фрилансе за копейки, у меня уровень...
Марина встала и вышла из кухни. Не потому что не любила его, а потому что каждое его слово было про него. Только про него. Курс, проект, созвоны, квартира, деньги, уровень, неустойка. Бабушка с раком — где-то между созвоном и пиццей.
В субботу утром Марина проверила квартиру. Костя уехал ещё в пятницу, забрал чемодан, кроссовки, зарядку. На столе оставил кружку с засохшим кофейным следом и записку: «Мам, я тебе позвоню. Не обижайся. Я понимаю, что тебе тяжело, просто ты не всегда видишь, как мне тоже тяжело».
Марина прочитала, сложила, выбросила. Протёрла стол. Вызвала такси до вокзала.
В Калуге мама ждала — видно, стояла у двери. Обняла. Марина почувствовала, какая она стала лёгкая.
— Мариш, ты зря это всё.
— Мам, давай без «зря». Когда запись к онкологу?
— Во вторник.
— Пойдём вместе.
Мама кивнула и пошла ставить чайник.
Марина начала разбирать вещи. На тумбочке в маминой спальне лежал старый кнопочный телефон, а рядом — тетрадка в клетку. Марина машинально открыла.
Мамин почерк, корявый, мелкий. Первая страница — список лекарств и дозировки. Вторая — даты приёмов: январь, февраль, март. Каждый отмечен, с пометками. «Сдала кровь», «УЗИ — без изменений», «Онколог — предлагает курс, думаю».
Третья страница — список звонков.
Марина — галочки. Дозвонилась.
Костя — крестики. Один за другим. Не дозвонилась. Не ответил. Не перезвонил.
Под крестиками, мелко: «Костенька не берёт. Наверно, занят. Может, перезвонит на выходных».
Дата — шестнадцатое февраля.
Ниже, другой ручкой: «Не перезвонил».
Дальше крестиков не было. Мама перестала ему звонить.
Марина закрыла тетрадку. Положила ровно, как лежала.
Во вторник пошли к онкологу. Врач лет сорока, уставший, конкретный. Говорил с мамой, но смотрел на Марину.
— Надежда Павловна, химиотерапия — не гарантия. Но шанс. Без неё — прогноз плохой. С ней — есть варианты. Первый курс — стационар, десять дней. Нужно, чтобы кто-то был рядом. Не для ухода — для поддержки.
— Я буду, — сказала Марина.
На улице мама остановилась.
— Ты работу-то не потеряешь?
— Нет.
— А квартиру кто смотрит?
— Квартира закрыта. Костя съехал.
— Вы поругались?
— Нет, мам. Просто так надо было.
Мама не стала расспрашивать. Пошла дальше, медленно, придерживая Марину за рукав.
Химию начали через неделю. Марина ночевала в маминой квартире, утром ехала в больницу, сидела весь день, вечером возвращалась, готовила на завтра, стирала. Спала часов по пять.
Костя позвонил на четвёртый день.
— Мам, как бабушка?
— Тяжело. Первый курс.
— А ты как?
— Нормально.
— Мам, тут такое дело. Мне проект не оплатили. Заказчик слился. Нужно двадцать тысяч. На месяц. Верну.
Марина стояла в больничном коридоре. Пахло антисептиком. За стенкой маму тошнило третий раз за день.
— Костя, у меня нет.
— Совсем? Ну хотя бы десять. Хотя бы пять. Мне за телефон нечем заплатить.
— Нет. Я без зарплаты. Маме лекарства покупаю. Мне самой хватает на хлеб и проезд.
Пауза.
— Ну ладно. Разберусь. Бабушке привет передавай.
— Приезжай и передай сам.
— У меня сейчас нет на билет. Потом, когда разрулю.
Он не приехал ни через неделю, ни через три.
На мамины лекарства Марина нашла деньги, продав серёжки — золотые, с топазами, подарок бывшего мужа на тридцатилетие. Ломбард в центре Калуги, очередь из двух человек, семь тысяч четыреста.
Заведующая позвонила: «Марина Сергеевна, я вас ещё на месяц оформлю, но потом, сами понимаете. Мне человек нужен».
Мама после первого курса лежала дома — слабая, но живая. Ела бульон. Пила воду. Иногда выходила на лоджию посидеть.
— Мариш, а Костя совсем не звонит?
— Звонил. Один раз.
Мама не стала уточнять — один раз за сколько. Она и так знала.
— Ты ему не говори, что обижаюсь. Не обижаюсь. Молодые все такие. Им кажется, что время бесконечное.
Марина вымыла тарелку, полила мамин столетник на подоконнике — живучий, корявый, с отломанной веткой.
В конце апреля Костя написал в мессенджер. Длинное сообщение:
«Мам, привет. Я тут много думал. Ты была права, мне нужно было взять себя в руки. Нашёл работу, нормальную, в офисе, менеджер проектов. Пока на испытательном, но платят сорок пять. Настя приняла обратно. Снимаем ту же квартиру. Хочу приехать к бабушке. Скажи, когда удобно».
Марина набрала его.
— Приезжай в субботу.
Он приехал. С пакетом, в котором лежали бананы, сок и коробка «Птичьего молока». Мама обрадовалась. Обняла. Он обнял в ответ — осторожно, будто боялся что-то повредить.
Сидели втроём на кухне. Мама рассказывала про Валю, про Валиного кота, который повадился на подъездный коврик. Костя слушал, кивал, улыбался. Нормальный внук. Нормальный обед.
Потом мама устала и легла. Костя остался с Мариной.
— Мам, она сильно сдала.
— Да.
— Прогноз?
— Второй курс через три недели. Потом посмотрят.
Он крутил в руках ложку.
— Мам, я знаю, что вёл себя по-свински. Жил у тебя, просил деньги, а у бабушки — рак, а я даже не позвонил нормально. Я это сейчас понимаю.
— Ты позвонил один раз. И попросил двадцать тысяч.
Он замолчал.
— Я верну за курс. Те пятнадцать.
— Не надо. Ты его прошёл?
— Нет. Бросил на второй неделе.
Пятнадцать тысяч. Которые могли быть коронкой. Которые могли быть билетом к маме в феврале, когда та ещё только получила диагноз и ходила на обследования одна.
Марина встала поставить чайник — не потому что хотела чай, а чтобы руки занять.
— Если хочешь помочь — приезжай на второй курс. Мне нужна будет подмена. Хотя бы на два дня. Мне надо в Подольск, на работу, закрыть вопрос.
— Приеду. Точно.
Она кивнула.
Костя уехал вечером. Марина помыла посуду — три тарелки, три чашки, кастрюлю. Зашла к маме — та спала. На тумбочке лежала тетрадка.
Марина открыла на последней записи. Сегодняшняя, мамин почерк:
«Костенька приехал. Бананы привёз. Хороший мальчик».
Она закрыла тетрадку. Выключила свет.
На кухне стояла коробка «Птичьего молока», нетронутая — мама то ли забыла, то ли не смогла открыть. Марина достала конфету. Шоколад дешёвый, горчил. Бананы зелёные. Сок яблочный — а у мамы от яблочного изжога. Он не знал. Не спросил. Купил что попалось на вокзале. Хороший мальчик.
Марина выбросила обёртку, вымыла руки. На телефоне — сообщение от заведующей: «Марина Сергеевна, на ваше место выходит новая сотрудница с понедельника. Позвоните, обсудим». Она положила телефон экраном вниз.
Погасила свет и пошла стелить себе на узком мамином диванчике в маленькой комнате, где пахло лекарствами и старым деревом. Завтра — больница, анализы, разговор с врачом. Послезавтра — звонок на работу, которой, может, уже нет.
За стенкой мама кашлянула во сне. Телефон молчал.