Вилка с куском буженины замерла на полпути ко рту. Света почувствовала, как все взгляды за длинным дачным столом повернулись в её сторону. Валентина Петровна стояла с поднятой рюмкой и смотрела прямо на невестку, будто та ей лично задолжала.
— Я что хочу сказать, — продолжала свекровь, и голос её набирал обороты. — Вот Коленьке шестьдесят лет сегодня, и все мы тут собрались, вся семья. А ведь кто-то к нам на дачу дорогу забыл совсем.
Света медленно положила вилку. Рядом Андрей дёрнулся, будто собрался что-то сказать, но мать уже вошла в раж.
— Стыдоба какая! Родня в поле спины гнёт, картошку окучивает, а они по отелям прохлаждаются. Спа-курорт им подавай, видите ли.
— Мам, — попытался вставить Андрей.
— Не перебивай мать. Я дело говорю. Вон Танька с Лёшкой каждые выходные приезжают, руки в земле по локоть. А вы? Когда последний раз лопату в руках держали?
Танька, жена младшего брата Андрея, скромно потупилась, но Света заметила, как та слегка приосанилась. Лёшка сидел с видом человека, которого наградили орденом за трудовую доблесть.
— Валя, может, не сегодня? — негромко сказал юбиляр Николай Иванович.
— Почему не сегодня? Когда ещё? Они же как партизаны, не поймаешь. То командировка у них, то голова болит, то ещё что-нибудь придумают.
Света почувствовала, как щёки начинают гореть. Не от стыда. От злости, которая копилась уже третий год и вот-вот готова была выплеснуться.
— А я ведь им говорю каждый раз: приезжайте, поможете, вместе поработаем. Так нет же. У них деньги есть, в отелях жить.
— Мама, мы один раз съездили на выходные, — всё-таки вступился Андрей. — Первый раз за два года вместе отдохнули нормально.
— Один раз? А родителям помочь? На это времени нет?
Тётя Зина с другого конца стола закивала головой:
— Правильно Валя говорит. Молодёжь совсем от земли оторвалась. Мы вон с Петей тоже каждое лето на даче. И ничего, живём.
— Белоручки, — поддакнул дядя Петя. — Им бы только по ресторанам да по отелям.
Света смотрела на эти лица, раскрасневшиеся от домашнего вина и праведного возмущения. Двоюродная сестра Андрея Маринка делала сочувственные глаза, но молчала. Её муж Серёга разглядывал что-то в тарелке.
— Валентина Петровна, — Света услышала свой голос как будто со стороны, — а можно спросить?
— Спрашивай, — милостиво разрешила свекровь, явно довольная произведённым эффектом.
— Вот вы говорите, мы не помогаем. А можно уточнить, что именно мы не делаем?
— Как что? Приезжать надо, работать на участке. Картошку сажать, полоть, копать. Теплицу поливать. Забор чинить, крышу латать. Мало ли дел на даче?
— То есть физически приезжать и копать?
— Ну а как ещё? Руками работать надо. А вы всё деньгами хотите откупиться.
Света достала телефон. Андрей посмотрел на неё с тревогой, но она уже открывала заметки.
— Раз уж зашёл такой разговор при всех, давайте и посчитаем при всех.
— Чего считать-то? — насторожилась Валентина Петровна.
— А вот чего. Вы же говорите, мы не помогаем. Давайте посмотрим, как именно мы не помогаем.
За столом стало тихо. Даже дядя Петя перестал жевать.
Света пролистала заметки в телефоне. Она вела их с прошлой весны, после очередного скандала. Тогда тоже было застолье, и тоже её публично отчитывали за то, что она «городская фифа» и не понимает радости труда на земле.
— Апрель прошлого года, — начала она ровным голосом. — Бензин на дорогу до дачи и обратно. Заправляли машину Андрея, потому что у вашего жигулёнка, Николай Иванович, карбюратор барахлил. Две тысячи пятьсот.
— Это когда рассаду везли, — подтвердил Андрей.
— Там же, в апреле. Плёнка для теплицы, потому что старая порвалась. Три тысячи шестьсот. Удобрения, два мешка по девятьсот. Земля для рассады — тысяча.
— Ну и что? — перебила свекровь. — Это же на общее дело.
— Я и говорю про общее дело. Май. Бензин опять, когда привозили навоз. Две тысячи четыреста. Навоз, кстати, тоже мы оплачивали. Машина стоила пять тысяч восемьсот.
Танька переглянулась с Лёшкой. Тот отвёл глаза.
— Июнь. Сломался насос для полива. Новый насос плюс шланги — девять тысяч. Это Андрей в выходные привозил и подключал, между прочим.
— Один раз приехал, делов-то, — буркнула Валентина Петровна, но уже не так уверенно.
— Июль. Лекарства для спины Николаю Ивановичу, когда он надорвался на грядках. Мазь, уколы, пластыри. Пять тысяч шестьсот. Это я в аптеке покупала, Андрей привозил.
Николай Иванович крякнул и почесал затылок.
— Август. Андрей чинил крышу над верандой. Материалы: шифер, гвозди, доски — семь тысяч шестьсот. Бензин туда-обратно ещё две шестьсот.
— Крышу Лёшка тоже помогал, — вставила Танька.
— Лёшка держал лестницу, — уточнила Света. — Материалы покупали мы.
Лёшка покраснел и уткнулся в стакан с компотом.
— Сентябрь. Урожай надо было вывозить. Три поездки. Бензин в сумме четыре тысячи. Плюс мы покупали банки для консервации, крышки, сахар для варенья — ещё четыре тысячи шестьсот.
Света посмотрела на свекровь. Та стояла уже не так величественно, рюмку опустила.
— Октябрь. Подготовка к зиме. Укрывной материал для роз — две тысячи шестьсот. Средство от мышей — девятьсот. Плюс Андрей весь участок граблями прошёл, листву собирал.
— Ну собирал, и что? — не сдавалась Валентина Петровна.
— Ничего. Просто вы сказали, что мы на даче не появляемся. Появляемся. Когда что-то надо купить или починить.
Тётя Зина нервно поправила салфетку. Дядя Петя нашёл повод встать из-за стола и пойти «посмотреть, как там мангал».
— А теперь давайте сложим, — продолжала Света. — У меня тут итог записан. За прошлый сезон, с апреля по октябрь, мы потратили на вашу дачу пятьдесят четыре тысячи рублей. Это без учёта времени Андрея и износа машины.
— Ну ты загнула, — не поверила свекровь. — Откуда такие цифры?
— Все чеки есть, если хотите. Я их фотографировала. Могу скинуть.
— Да кто их хранит, эти чеки.
— Я храню. После того, как вы в прошлом году на восьмое марта при всей родне сказали, что мы жадные и на родителей копейки жалеем.
За столом стало совсем тихо. Маринка смотрела на Свету с выражением человека, который увидел, как котёнок загнал в угол овчарку.
— И да, про отель, — добавила Света. — Мы ездили на выходные в область. Номер на двоих с завтраком стоил восемнадцать тысяч за две ночи.
Она выдержала паузу, чтобы все успели посчитать в уме.
— Пятьдесят четыре на восемнадцать — это ровно три. Мы могли три раза съездить отдохнуть на те деньги, которые потратили на дачу, где нас обвиняют в том, что мы белоручки.
Валентина Петровна села на своё место. Медленно, тяжело.
— Ну и что ты хочешь сказать? — спросила она уже без прежнего напора.
— Ничего особенного. Просто в следующий раз, когда будете нас стыдить при родственниках, имейте в виду эти цифры.
Серёга, муж Маринки, вдруг хмыкнул. Все посмотрели на него.
— А что? Девчонка дело говорит. Я вот посчитал на пальцах, мы с Маринкой за весь прошлый год на дачу вообще рублей пять тысяч потратили, и то на шашлык в основном.
— Серёж, — зашипела на него Маринка.
— Что Серёж? Я за справедливость. Если уж считать, так всех считать.
Тётя Зина покраснела и отвернулась. Дядя Петя так и не вернулся от мангала.
— А мы вообще на машине не ездим, у нас её нет, — подал голос Лёшка. — На электричке добираемся.
— Вот и молодцы, — кивнула Света. — Никто и не считает чужое. Только почему-то наше посчитать все готовы.
Валентина Петровна молчала. Николай Иванович смотрел то на жену, то на невестку и явно не знал, как себя вести.
— Ладно, хватит уже, — наконец сказал он. — Юбилей же. Давайте за здоровье выпьем, что ли.
— За здоровье, — эхом откликнулись несколько голосов.
Рюмки подняли, чокнулись как-то неловко, выпили без особого энтузиазма. Праздничная атмосфера, и без того натянутая, окончательно скисла.
После застолья Света помогала убирать со стола. Танька носила тарелки в дом, старательно не встречаясь с ней взглядом. Маринка подошла сзади и тихо сказала:
— Ты молодец. Я бы так не смогла.
— А что было делать? Каждый раз терпеть?
— Ну да. Я и терплю. Серёжку моего тоже пилят регулярно, что мало помогает. А у нас ипотека, какая помощь.
— Так скажи.
— Да ну. Валентина Петровна обидится, потом полгода дуться будет. А мне с ней детей оставлять иногда надо.
Света промолчала. Она понимала эту логику. Сама так жила три года, пока сегодня не прорвало.
Из дома вышла Валентина Петровна. Лицо каменное, губы поджаты. Прошла мимо, не глядя на Свету, взяла со стола пустую салатницу и понесла обратно.
— Ну всё, теперь она тебя возненавидит, — шепнула Маринка.
— А раньше она меня любила?
Маринка не нашлась, что ответить.
Андрей нашёл Свету за сараем. Она стояла и смотрела на грядки — ровные, прополотые, ухоженные.
— Ты как? — спросил он.
— Нормально. А ты?
— Не знаю. Мать расстроилась сильно.
— А я не расстроилась? Когда она меня при всех позорила?
— Ну она не со зла.
— Андрей, она это делает каждый раз. Каждый семейный праздник. То я готовить не умею, то одеваюсь не так, то детей рожать не тороплюсь, то на даче не появляюсь. Мне это терпеть до конца жизни?
Муж вздохнул и потёр переносицу.
— Она просто так воспитана. Для неё дача — это святое. Вот и хочет, чтобы все.
— А я не хочу. Я работаю пять дней в неделю, и в выходные хочу отдыхать. Не полоть грядки, не варить варенье вёдрами, а просто лежать и ничего не делать. Это преступление?
— Нет, конечно.
— Тогда почему меня за это судят?
Андрей не ответил. Он никогда не умел спорить с матерью. И с женой тоже не особенно умел. Стоял посередине и старался, чтобы никому не было обидно. Получалось плохо.
— Знаешь, что самое обидное? — продолжала Света. — Мы ведь помогаем. Реально помогаем. Деньгами, временем, силами. Но это как бы не считается. Считается только грязь под ногтями и радикулит. Вот это настоящий труд. А оплатить насос или привезти удобрения — это так, ерунда, любой может.
— Я понимаю.
— Понимаешь. А сказать матери можешь?
Он снова промолчал.
Уезжали засветло. Света попрощалась со всеми вежливо, но без тепла. Николай Иванович пожал руку, буркнул «спасибо, что приехали». Валентина Петровна кивнула, не глядя в глаза, и ушла в дом.
— Я позвоню маме завтра, — сказал Андрей, когда они сели в машину. — Объясню всё.
— Что ты ей объяснишь?
— Ну что ты не хотела обидеть. Просто накипело.
Света повернулась к мужу.
— Андрей, я хотела обидеть. Специально. Потому что меня три года обижают, а ты стоишь и смотришь.
Он молчал, глядя на дорогу.
— Мне не нужны её извинения, — продолжала Света. — Она не извинится всё равно. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Чтобы на каждом празднике меня не делали крайней.
— Я поговорю.
— Ты каждый раз так говоришь. И каждый раз ничего не меняется. Потому что твоя мама уверена, что она права. И твой отец её поддерживает. И все родственники тоже. А я одна неправильная, потому что не хочу в субботу утром ехать восемьдесят километров полоть сорняки.
За стёклами мелькали дачные посёлки, один за другим. Сотни участков, тысячи грядок, бесконечные теплицы.
— Твоя мать продаёт помидоры на рынке, ты знаешь? — вдруг сказала Света.
Андрей дёрнулся.
— Откуда?
— Маринка проговорилась как-то. Валентина Петровна каждую субботу торгует у метро. Помидоры, огурцы, кабачки. Говорит, на лекарства копит.
— Ну и что?
— Ничего. Просто интересно получается. Мы оплачиваем удобрения, плёнку, рассаду, бензин на доставку этих удобрений. А урожай, который вырос на наши деньги, она продаёт. И выручку оставляет себе. При этом мы ещё и белоручки.
Андрей побледнел.
— Я не знал.
— Теперь знаешь.
Дома Света первым делом приняла душ. Долго стояла под горячей водой, смывая с себя этот день. Потом надела халат и села на кухне с чашкой чая.
Телефон пискнул. Сообщение от Маринки: «Ты там как? Валентина Петровна после вашего отъезда полчаса причитала, что её опозорили при родне».
Света усмехнулась. Конечно. Опозорили её. Не она опозорила невестку перед двадцатью людьми, а её опозорили.
Написала в ответ: «Нормально. Переживу».
Ещё одно сообщение, от Таньки: «Свет, не обижайся, но ты сегодня перегнула. Свекровь до слёз довела».
До слёз. Интересно, а когда Света три года подряд глотала слёзы после каждого семейного ужина, это никого не волновало?
Ответила коротко: «Не довела, а ответила».
Танька написала что-то ещё, но Света не стала читать. Выключила телефон и положила на стол.
Андрей зашёл на кухню, сел напротив.
— Я позвонил матери.
— И что?
— Она плачет. Говорит, что ты её унизила при всех.
— А она меня не унизила?
— Она говорит, что просто хотела как лучше. Чтобы мы больше времени проводили с семьёй.
Света отставила чашку.
— Андрей, послушай меня внимательно. Твоя мать не хочет, чтобы мы проводили время с семьёй. Она хочет бесплатную рабочую силу и козла отпущения на праздниках. Всё.
— Это несправедливо.
— Правда? А то, что она при всей родне называет меня белоручкой — это справедливо?
Он опустил голову.
— Мне нужно выбирать между вами?
— Нет. Тебе нужно один раз сказать матери, что мы взрослые люди и сами решаем, как проводить свои выходные. Что мы помогаем, чем можем, и этого достаточно. Один разговор.
— Она обидится.
— Она уже обижена. На меня. За то, что я посмела ответить.
Следующим утром позвонил Николай Иванович. Света удивилась — обычно свёкор избегал разговоров, предпочитая общаться через жену.
— Светка, это я, — сказал он каким-то незнакомым голосом. — Ты вчера это. Ну, правильно всё сказала.
— Николай Иванович?
— Да погоди ты. Я чего звоню-то. Валька, она, конечно, погорячилась. Но ты тоже пойми, она всю жизнь на этой даче. Для неё это как. Ну, смысл жизни, что ли.
— Я понимаю.
— Не перебивай. Я вот что хотел сказать. Цифры твои, они правильные. Я и сам примерно так прикидывал. Мы с Валькой вам должны, получается.
Света не знала, что ответить.
— Ничего вы нам не должны. Мы же семья.
— Вот то-то и оно. Семья. А Валька орёт на тебя, как на чужую. Я ей сегодня сказал, чтоб извинилась.
— И что она?
— Обиделась. На меня теперь. Говорит, я её предал.
Света невольно улыбнулась.
— Николай Иванович, вы не предали. Вы просто сказали правду.
— Ну да. Только с ней теперь неделю разговаривать не будем. Ладно, привыкли уже. Ты это, Светка. Не держи зла. Она глупая баба, но не злая. Просто привыкла, что все должны, как она скажет.
— Я не держу зла.
— Ну и хорошо. Андрею привет. Приезжайте когда-нибудь, а?
— Приедем, Николай Иванович.
Она положила трубку.
Через две недели Маринка прислала длинное голосовое. Света слушала, машинально помешивая кофе.
«Короче, такое дело, ты только не падай. Валентина Петровна вчера собрала всех на даче. Ну, без вас. Типа семейный совет. И знаешь что? Она объявила новые правила. Теперь все скидываются на дачу официально. Каждый месяц по три тысячи с семьи. Кто не сдаёт — урожай не получает. И помогать должны все по очереди, график составили. Представляешь? Танька в шоке, говорит, три тыщи в месяц — это грабёж за пучок укропа. Лёшка вообще орал, что он не подписывался. А дядя Петя сказал, что тогда пусть Валька сама со своими грядками сидит, у него радикулит. В общем, скандал был ещё тот. Но самое смешное знаешь что? Валентина Петровна сказала, что это всё из-за Светки. Что Светка её научила вести учёт, и теперь она тоже будет всё записывать. Представляешь? Она тебя ненавидит, но твой метод взяла на вооружение. Умрёшь!»
Света дослушала и засмеялась. Первый раз за эти две недели — искренне, от души.
Андрей зашёл на кухню.
— Что смешного?
— Твоя мама ввела налог на дачу. Теперь вся родня должна платить по три тысячи в месяц и работать по графику.
— Серьёзно?
— Абсолютно. И говорит, что это я её научила.
Андрей сел рядом.
— То есть она теперь с них будет деньги собирать?
— Получается, так.
— И все согласились?
— Нет, конечно. Скандал был. Но твоя мама, когда что-то решила, её же не остановишь.
Муж покачал головой, но тоже засмеялся.
— Знаешь, это даже справедливо. Если она со всех берёт одинаково, то хотя бы нас не будет выделять.
— Ага. Теперь она будет злиться на всех поровну.
Валентина Петровна позвонила через месяц. Сама. Света смотрела на экран и не сразу решилась ответить.
— Алло.
— Света, это я. Поговорить надо.
— Слушаю.
— Вот эти твои записи, в телефоне которые. Ты как их ведёшь? Приложение какое-то есть?
Света на секунду потеряла дар речи.
— Нет. Просто заметки. Пишу дату, что купили, сколько стоило.
— А покажешь как?
— В смысле?
— Ну, приедете в субботу, покажешь мне. Я тоже хочу вести. А то Лёшка говорит, что я неправильно считаю, что на него больше денег списываю, чем он должен. А я ему доказать не могу.
Света прижала руку ко рту, чтобы не засмеяться в голос.
— Хорошо, Валентина Петровна. Покажу.
— И это. Ты извини за тот раз. На юбилее. Погорячилась я.
Повисла пауза. Света ждала продолжения, но его не было.
— Принято, — сказала она наконец.
— Ну и хорошо. Значит, в субботу ждём. Только приезжайте пораньше, мне ещё с Танькой разбираться — она за июнь не сдала.
Связь оборвалась.
Света сидела и смотрела на телефон. Это было, конечно, не извинение. Так, попытка загладить вину минимальными усилиями. Но от Валентины Петровны и этого никто не ожидал.
Вечером Андрей спросил:
— Ну что, поедем в субботу?
— Поедем.
— Ты ведь понимаешь, что она не изменилась? Просто ей теперь нужна твоя помощь.
— Понимаю.
— И всё равно поедешь?
Света пожала плечами.
— Поеду. Научу её вести записи. Посмотрю, как она Таньке предъявляет за неуплату. Бесплатный цирк, грех пропустить.
Андрей покачал головой, но промолчал.
В субботу они поехали на дачу. Валентина Петровна встретила их на крыльце, сунула в руки ведро огурцов и деловито сказала:
— Отнеси на кухню, а то мне некогда, Таньку жду.
Света взяла ведро и пошла в дом. За спиной свекровь уже что-то выговаривала Андрею про несданные деньги за прошлый месяц и про то, что семейные правила для всех одинаковые.
На кухонном столе лежала толстая тетрадь в клетку. На обложке корявым почерком было написано: «Учёт расходов. Дача. 2024 год».
Света открыла первую страницу. Там столбиком шли фамилии всех родственников, а напротив — суммы и даты. Плюсы и минусы, галочки и восклицательные знаки. Отдельной строкой красным было подчёркнуто: «Танька — июнь — 3000 — НЕ СДАЛА!!!»
Она закрыла тетрадь и поставила ведро на стол.
Со двора доносился голос Валентины Петровны, которая объясняла подъехавшей Таньке, что долги надо отдавать, а кто не платит — пусть на урожай не рассчитывает.
Танька огрызалась, Лёшка пытался её увести, Маринка с Серёгой держались в стороне.
Света достала телефон и открыла заметки. Написала: «Суббота. Огурцы, одно ведро. Бесплатно».
Потом подумала и добавила: «Зрелище — бесценно».