В мае в Рассвете начался сев. Витя работал на своём новом комбайне, и эта работа была похожа на полёт.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/ac1SIPpWqCNHClY6
Сев пшеницы в мае — это не просто сельскохозяйственная работа, это настоящий гимн жизни, который земля играет вместе с человеком.
Ранним майским утром воздух ещё свеж после ночной прохлады, но в нём уже висит обещание тёплого дня. Небо — высокое, бледно-голубое, кое-где разорванное лёгкими, словно пух, облаками. Земля после апрельских дождей напитана влагой — она тяжёлая, маслянисто-чёрная, пахнущая сыростью и перегноем. И вот в эту благодатную толщу врывается техника.
Мощный комбайн, которым управлял Витя, переваливаясь с боку на бок на неровностях поля, неспешно, но уверенно тянул за собой сеялку. Машина казалась живым существом: она дышит, она работает. Сзади сеялки, словно шлейф сказочной птицы, вставало густое облако пыли. Но пыль эта не серая и унылая, а золотисто-коричневая, подсвеченная первыми лучами солнца.
Витю завораживал сам процесс. Сошники, острые, как ножи, разрезали чернозём, оставляя за собой аккуратные, чуть влажные бороздки. Следом, с тихим и деловитым шорохом, в эти бархатные кармашки падали зёрна, маленькие, твёрдые, золотистые — настоящее золото будущего урожая.
Вокруг стоял ни с чем не сравнимый запах мая: это коктейль из прелой прошлогодней листвы, свежей молодой травы на меже, выхлопа солярки (в этом запахе есть своя суровая романтика труда) и самого главного ингредиента — сырой, живой земли. Этот запах ударяет в голову, он обещает сытость и силу.
Над полем кружили птицы, с криком пикируя вниз, чтобы схватить жирного червя, которого потревожил плуг. Это неотъемлемая часть мая — шумный эскорт пахаря.
К вечеру, когда солнце клонилось к горизонту, поле становится похожим на огромный бархатный ковёр, расчерченный бесконечными параллельными линиями. Пыль оседала.
И вот тут-то, если лечь на землю и замереть, можно почувствовать тишину — ту самую, которая всегда бывает перед большим чудом. Земля теперь знает тайну: где-то глубоко в её прохладном нутре лежат миллионы зёрен, и каждое из них вот-вот проснётся, чтобы пробиться к свету, заколоситься и зашуметь под ветром уже через пару месяцев.
Витя чувствовал себя не просто трактористом, а хозяином этого поля, этого ветра, этого бескрайнего неба.
В обед приехал Иван Петрович на своём видавшем виды УАЗике. Поднялся в кабину, сел рядом.
— Ну, как работа идёт?
— Всё в порядке, Иван Петрович.
— Порядок — это хорошо. — Председатель помолчал. — Слушай, Соловьёв. Я тут на днях в районе был. О тебе разговор был.
Витя насторожился.
— Хвалят, не бойся. — Иван Петрович усмехнулся. — Говорят, хорошего специалиста мы в «Рассвет» заполучили. Даже предлагали — не хочешь ли в район перейти, в управление?
— Нет, — быстро сказал Витя.
— Я так и ответил, — кивнул председатель. — Сказал: парень наш, не отдадим. Но подумай. Там карьера, перспективы.
— Мне нравится на земле работать, — твёрдо сказал Витя. – Не смогу я работать в кабинете с бумажками, не моё это занятие.
— Ладно. — Иван Петрович похлопал его по плечу. — Работай. А вечером — жду тебя в своём кабинете. Разговор есть.
— Скажите сейчас, Иван Петрович, не томите, - попросил Витя.
— А что я могу сказать? Бумагу на тебя обещали какую-то из управления прислать. Я и сам не знаю, что в ней.
— Иван Петрович, если это с переводом связано, то я отказываюсь. Я здесь хочу остаться.
— Нет, там что-то другое. Пришлют – тогда и узнаем, что в управлении по твою душу решили.
Витя был взволнован, но оставшийся день работал с особым усердием. Другие трактористы подтрунивали над ним.
— Эй, Витька, может мы домой пойдём? Может, ты один тут управишься?
— Точно! Прямо как одержимый нарезает круг за кругом. Гляди, всю душу из железа вытрясешь! — крикнул Степан, вытирая потный лоб рукавом промасленной куртки.
Витя только усмехнулся в ответ. Он и правда не чувствовал усталости. Руки лежали на рычагах, а всё тело жило в едином ритме с этой железной махиной. Солнце поднялось уже высоко, майское, ласковое, ещё не жаркое, но уже по-настоящему весеннее. Оно золотило кабину, заставляло сверкать металлические детали и превращало обычные капли пота на лбу в мелкие бриллианты.
Мысли Вити возвращались к недавнему разговору. Что за бумагу обещали из управления? Награда? Выговор? А может, что-то совсем неожиданное? Иван Петрович человек серьёзный, просто так волновать не станет. «Пришлют — узнаем», — звучали в ушах его слова. Хоть ждать предстояло всего лишь до вечера, но для Вити это время превратилось в вечность.
Он даже не заметил, как подошёл обед. Тракторы замерли на краю поля, как притомившиеся звери на водопое. Мужики собрались в тени старых дубов, расстелили на траве газеты с хлебом и салом, отварным картофелем. Запахло домашней едой. Кто-то достал термос с чаем, кто-то — баночку с солёными огурцами.
— Слышь, Соловьёв, — окликнул его пожилой тракторист дядя Гриша, жуя хлеб с луком. — Правду говорят, что ты в городе учёбу какую-то закончил?
— Правда, — кивнул Витя. — Три недели на курсах был.
— И чему же вас там учили?
— Про новую технику рассказывали, самую передовую.
— Да что она, новая, лучше старой что ли? — дядя Гриша хмыкнул, с аппетитом откусывая большой кусок от горбушки чёрного хлеба. — Нет, я свой трактор даже на твой комбайн не променяю. Свой — он свой. У нас с ним, считай, один характер на двоих. Он знает, где я люблю потише ехать, а где — побыстрее. Мы с ним за двадцать лет научились друг друга понимать без слов.
— Дядя Гриш, — Витя аккуратно положил ложку, — так в том и дело, что новая техника — она для того и придумана, чтобы легче было. И быстрее. И чтобы землю меньше топтать.
— Всё дело не в самой технике, а в тех, кому эта техника доверена! — проворчал старик, но в голосе его уже не было прежней насмешки.
— А насчёт старой техники вы правы, дядя Гриша. В ней — душа, - ответил Витя. Только ведь сев не ждёт. Вот вдруг завтра дожди затяжные начнутся – и что тогда? Тут уж не до души, когда каждый час на счету.
Мужики закивали. Степан, который только что подшучивал над Витей, вдруг посерьёзнел, задумался, глядя вдаль, туда, где над полем дрожало марево.
— А ведь верно, — сказал он негромко. — Время для сева короткое, пролетит — не заметишь. Главное — успеть, пока земля дышит, пока влага в ней есть. Опоздаешь на неделю — всё, пиши пропало. Пшеница взойдёт, да хилая, без силы.
— Да, на курсах нас тоже учили, что главное – не упустить момент, - кивнул Витя. – А вообще, учиться – это очень интересно! – улыбнулся он. – Новые знания – это путь к прогрессу!
— Эх, слова-то ты какие умные говоришь, - покачал головой дядя Гриша. – Да и сам ты малый, гляжу, умный. Тебе бы невесту хорошую. Что ты всё один да один? Неужто из местных девок тебе никто не глянулся?
Витя не знал, что ответить. Как ему мог кто-то глянуться, если сердце по-прежнему было занято Тосей?
— Нет, не глянулся… Мне работать пора, - сказал Витя, быстро свернул газету с остатками еды и прыгнул в кабину комбайна.
— Да-а, что-то с Витькой не то, - заметил Степан. – Я уж его в клуб и на танцы, и на кино звал – не идёт. Запрётся в своей комнате и сидит там целый вечер безвылазно.
— Может, он это… того… Мужицкой силы не имеет, - тихо предположил дядя Гриша. – Поэтому и девок сторонится, чтобы не засмеяли его…
— А что? Может, и правда… - встрепенулся Степан. – За ним Настька увивается, а он от неё шарахается, как от прокаженной. А Настька-то девка неплохая: и красивая, и грудастая…
— Ох, Стёпка, да тебе только и смотреть бы туда – пониже бабьих плеч, - перебил его дед Кузьма, и все трактористы дружно рассмеялись.
— Да ну вас, - махнул рукой Степан. – Вам бы только смеяться. Работать, между прочим, пора. Вон, глядите, куда Витька уже угнал, - кивнул он в сторону поля.
— Куда ж нам до Витьки! У него техника новая, передовая.
После обеда работа пошла ещё быстрее. Солнце уже не просто припекало — оно наливалось зноем, заставляя воздух дрожать и плыть. Витя снял куртку, остался в одной клетчатой рубахе с закатанными по локоть рукавами.
Руки его, сильные, в мелких чёрных точках от масла, уверенно лежали на рычагах управления. Витя вспоминал слова отца, который, вернувшись с поля, часто приговаривал: «Земля, сынок, врать не умеет. Посеешь добро — пожнёшь добро. Посеешь лихо — и сам пропадёшь».
Тракторы гудели, выстроившись в линию и ползли по полю, как корабли по бескрайнему чёрному морю. Пыль заклубилась с новой силой, но теперь она уже не казалась золотистой — скорее бронзовой, плотной, тяжёлой.
Вечером Витя зашёл в кабинет председателя. Иван Петрович сидел за столом, перед ним лежала бумага.
— Вот, — сказал он, пододвигая её к Вите. — Решение правления. За успехи в труде и в связи с тем, что ты у нас учёный... — он сделал паузу.
— Учёный? – переспросил Витя, чувствуя, как голос дрожит от волнения.
— Ну да! У тебя же есть «корочка» об окончании курсов?
— Есть…
— Да что ты меня с мысли сбиваешь, Соловьёв? – махнул рукой председатель. – Сядь лучше на стул, что ты над душой у меня стоишь!
Витя послушно сел, не сводя глаз с бумаги, которую держал в руках Иван Петрович.
— Так вот, что тут написано: выделить Соловьёву Виктору квартиру с участком.
Витя не поверил своим ушам.
— Квартиру?
— Да-да, квартиру, в доме на две семьи, вход отдельный. Две комнаты там, удобства, правда, на улице, зато огород большой – соток 15. Сарай на участке имеется, твоя лошадь в самый раз разместится.
— Иван Петрович... — начал Витя.
— Не благодари, — перебил председатель. — Заработал. Работаешь — лучше всех, нареканий нет. Вот только… — он хитро прищурился, — как у тебя дела с личной жизнью-то? Когда работник – человек семейный, оно ведь лучше гораздо. Мужик должен свою работу по дому делать, а баба – свою. Вот кто тебе, Соловьёв, готовит завтрак, обед и ужин?
Витя замер.
— Сам…
— То-то и дело, что сам! А должна жена готовить! Ты, парень, так быстро уморишься – и в поле работать, и хозяйство домашнее вести, — Иван Петрович нахмурился. — Так что, ты давай, поторапливайся: если есть невеста — вези, если нет - ищи. Место есть, работа есть, жильё будет. Чего тянуть?
Витя молчал. В голове шумело. Жильё. Своё жильё. С участком, с сараем для Звёздочки. То, о чём он мечтал, когда ехал сюда. То, ради чего он рвался, работал, не жалея себя. Вот только…
— Нет у меня невесты, — сказал Витя, опустив голову.
Иван Петрович удивлённо поднял брови.
— Так найди! Ты у нас совсем недавно работаешь, а уже в передовики вырвался. Таких парней девчата любят, выбери кого-нибудь. И давай – не тяни, чтобы по осени свадебку сыграть!
— Я не обещаю насчёт свадьбы, — буркнул Витя и встал со стула. — Спасибо за квартиру. Я очень рад. Когда можно переезжать?
— Завтра ключи тебе выдам и можешь переезжать.
— Спасибо, - ещё раз сказал Витя.
Он вышел из кабинета, спустился по лестнице, вышел на улицу. Майский вечер был тёплым, пахло молодой листвой и сырой землёй. Где-то на ферме мычали коровы, вдали лаяли собаки. Витя постоял на крыльце, глядя на закат.
Жильё. Своё. Он доказал самому себе, что может. Стал лучшим. А счастья не было. Не было на сердце радости.
Витя пошёл к сараю, где стояла Звёздочка. Лошадь встретила его приветливо, тихим ржанием, ткнулась мордой в плечо. Витя обнял её, прижался щекой к тёплой шее.
— Ну что, подруга, — сказал он глухо. — Будет у нас с тобой свой угол. Только радости от этого... — Он не договорил.
Звёздочка фыркнула, будто соглашаясь. Витя постоял ещё немного рядом с ней, потом глубоко вздохнул, отстранился и потрепал Звёздочку по гриве.
— Ладно, подруга. Не век же мне горевать. Завтра переезжаем — значит, переезжаем. Новый дом, новая жизнь.
Лошадь мотнула головой, будто одобряя, и отвернулась к яслям, где ещё оставалось немного сена. Витя запер сарай, проверил засов и медленно побрёл к своей комнате в общежитии — крошечной, с низким потолком, где пахло машинным маслом, запах которого никак не выветривался из одежды. Витя лёг на скрипучую кровать, заложил руки за голову и уставился в потолок.
Тося… Он думал, что работа залечит рану. Не залечила. Только присыпала сверху, как снегом, чтобы не так больно было смотреть.
Он закрыл глаза и увидел её — тёмные волосы, разметавшиеся по плечам, серьёзные карие глаза, милая улыбка…
Витя повернулся на бок, свернулся калачиком и вскоре усталость после тяжёлого трудового дня взяла своё – он провалился в глубокий сон.
Проснулся оттого, что кто-то настойчиво стучал в дверь. За окном было светло, первые петухи перекликались где-то на улице. Витя глянул на часы — начало шестого утра. Сел на кровати, протёр глаза.
— Кто там? — спросил хрипло.
— Свои, открывай! — раздался голос Степана.
Витя встал, натянул штаны, отодвинул щеколду. На пороге стояли Степан и дядя Гриша. Оба были какие-то помятые, но глаза горели.
— Ты чего такой хмурый? — спросил дядя Гриша, входя в комнату без приглашения. — Обидел тебя что ли председатель?
— Нет, — буркнул Витя.
— А звал-то зачем?
— Бумагу вручил. Квартиру мне выделили, в доме на две семьи, с участком.
— Так это ж радость! — воскликнул дядя Гриша.
— Вот так! – фыркнул Степан. – Ты здесь сколько работаешь, Витя?
— С февраля. Три месяца.
— А я – три года! И до сих пор в общаге живу.
— Я же не виноват, Степан, - стал оправдываться Витя. – Я же не сам себе квартиру выписал, так в управлении решили… Ты сходи к председателю, спроси, что да как? Может, тебе тоже квартира положена?
— Ладно, - махнул рукой Степан. – На что мне эта квартира? Мне и здесь неплохо. У тебя удобства-то, поди, во дворе?
— Да, во дворе.
— Вот! А здесь – на этаже! Нет, не нужна мне квартира… - сказал Степан, но в его голосе сквозила обида и зависть.
— А вы чего в такую рань пришли-то, мужики? – поправил примятые волосы Витя.
— Какая ж это рань? На работу собираться пора. Вчера по радио передавали, что жара сегодня намечается. Мы лучше пораньше начнём, а в самое пекло передохнём, полежим в тенёчке.
— Я с вами! – охотно согласился Витя.
— А после работы, если надо тебе, мы тебе вещи перевезти поможем, - предложил дядя Гриша.
— Да у меня и вещей-то нет, - почесал затылок Витя, оглядывая комнату. – Я же сюда налегке приехал, с одним рюкзаком и сумкой.
— А ты квартиру ещё не глядел? – поинтересовался Степан.
— Нет ещё. Председатель только сегодня ключи обещал дать.
— Там в квартире-то, поди, шаром покати. Может, и кровати нет. Здесь, в общаге, хоть мебель какая-никакая есть…
— Может, и нет там ничего, - пожал плечами Витя. – Но ничего, мебель – это дело наживное.
— Вечером, после работы, мы заглянем к тебе, новоселье справим, - сказал Степан, не дождавшись приглашения в гости.
— Новоселье? Я непьющий, мужики! – предупредил Витя.
— Ой, да будет тебе! Что ты ломаешься, как школьник? Выпьем по стопочке-другой, худо тебе от этого не сделается.
— Ну, две стопочки, может, и выпью… - неуверенно сказал Витя.
— Витька, а ты больной что ли какой? – не удержался от бесцеремонного вопроса дядя Гриша. – Странный ты парень: не пьёшь, по девкам не бегаешь…
— Нет, я здоров, - спокойно ответил Витя, хотя вопрос был для него крайне неприятен.
«Ничего я не здоров, - подумал он. – Душа у меня болит. Так болит, что сил нет. Но разве есть такой доктор, который способен душу вылечить? Разве есть лекарства, которые помогут мне Тосю забыть?»
Дядя Гриша хотел ещё что-то спросить, но посмотрел в глаза Вите — и осекся. Что-то там было такое, от чего даже у старого, видавшего виды тракториста ёкнуло сердце. Глаза у парня были не больные — безжизненные. Работают, двигаются, смотрят, а внутри — пустота.
— Ладно, — крякнул дядя Гриша, отводя взгляд. — Не хочешь — не говори. Дело твоё. Собирайся, поехали в поле.
Утро и правда выдалось жарким. Солнце вставало быстро, краешком задевая горизонт, и уже через час воздух начал дрожать над землёй. Витя работал молча, без обычных шуток и перекличек с мужиками. Только гудел мотор, только стучали сошники, только сыпались в бороздки золотые зёрна — ровно, деловито, без остановки.
Степан несколько раз пытался заговорить с ним, но Витя отвечал односложно, не поворачивая головы, и Степан отставал. Только переглядывался с дядей Гришей, а тот только плечами пожимал.
— Может, и правда у парня горе какое, — сказал дядя Гриша, когда они со Степаном остановились на обочине, чтобы попить воды из фляги. – Не просто же так он в наши края приехал.
— А кто ж его знает? — Степан вытер губы тыльной стороной ладони.
— Может, помочь бы ему чем? Парень он добрый, хоть и нелюдимый. Вон, в прошлом месяце, когда у меня трактор встал посреди поля, кто помог? Витька. Приехал, на буксир взял, до самой ремонтной мастерской довёл. А потом ещё и инструмент свой дал, когда выяснилось, что в мастерской нужного ключа нет. Не жадный. Не гордый.
— Это да, — согласился Степан. — И лошадь свою он любит. Видели бы вы, как он с ней разговаривает! Как с человеком. Другие мужики лошадей — только кнутом да недобрым словом. А Витька — ласково так, по-хорошему. И Звёздочка его слушается. Любая сбрую примет, любую команду выполнит. Другим и не снилось такое.
— Значит, душа в нём есть, — подвёл итог дядя Гриша. — Просто спрятана глубоко. Очень глубоко.
После обеда, когда пекло стало невыносимым, мужики укрылись в тени старых дубов. Витя сначала не хотел идти — хотел продолжать, но Степан буквально стащил его с комбайна.
— Ты что, железный? — спросил он почти сердито. — Смотри, какой ты красный. Удар ведь тебя хватит. Отдыхай, комбайн твой никуда не денется.
Витя нехотя слез, присел на траву, прислонился спиной к шершавому стволу. Закрыл глаза. В голове шумело — от жары, от усталости, от мыслей, которые не отпускали ни на минуту.
«Тося... — снова подумал он. — Где ты сейчас? Счастлива? Наверное, да. Зачем я уехал? Может, надо было остаться, бороться? А зачем бороться, если она сказала «не приезжай больше»?
Он не заметил, как задремал. И во сне увидел её — в белом платье, босиком, на зелёном лугу. Она шла к нему, улыбалась, протягивала руку. Он хотел сделать шаг навстречу, но ноги не слушались, будто приросли к земле. А она всё шла и шла, но расстояние не сокращалось. И вдруг она остановилась, покачала головой и растворилась в воздухе, как утренний туман.
— Витя! Витя, проснись! — чья-то рука трясла его за плечо.
Он открыл глаза — над ним стоял встревоженный Степан.
— Ты стонал во сне, имя шептал. Плохое приснилось?
— Нет, — соврал Витя, садясь и вытирая пот со лба. — А какое имя?
— То ли Таня, то ли Тося… — Степан не разобрал. — Пойдём, уже не так печёт. Можно работать.
Остаток дня прошёл как в тумане. Витя работал на автомате — разворот, прямая, разворот, прямая. Борозда за бороздой, гектар за гектаром. К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, Иван Петрович приехал на своём УАЗике, махнул Вите рукой.
— Ключи, — сказал председатель, протягивая связку. — Дом на улице Заречной, номер двенадцать. Иди, посмотри. Если что надо — скажи. Мебель там, правда, никакой, но кровать и стол найдём.
Витя взял ключи, молча кивнул.
— А ты чего такой невесёлый? — нахмурился Иван Петрович. — Тебе не выговор выписали, а жильё дали. Радоваться надо!
— Радуюсь, — сказал Витя. — Спасибо, Иван Петрович.
— Не похоже, — вздохнул председатель. — Ладно. Иди. Завтра выходной — отдыхай, обустраивайся. В понедельник — снова в поле.