Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 109
Утро следующего дня было серым и холодным, как и все предыдущие в эту пору, когда саванна готовилась к перемене сезонов, и ветер, гулявший по бескрайним равнинам, приносил с собой не только пыль, но и ту особую, ни с чем не сравнимую прохладу, которая пробиралась под одежду, под простыни и одеяла, напоминая о том, что даже здесь, на краю света, где солнце кажется вечным, есть место смене температур и настроений.
Часы на стене показывали почти шесть, но света за окном еще не было – небо только начинало светлеть на востоке, отливая свинцом и серой сталью. Лера спала так, как умела только она: перемешав все одеяло в тугой, бесформенный кокон, который, казалось, жил своей собственной жизнью. Голова ее была укутана с особым искусством – так, что виднелась только макушка с торчащими в разные стороны волосами, зато ноги, на удивление, остались открытыми, выпроставшись из-под вороха ткани, и Рафаэль, глядя на них, невольно улыбнулся: тонкие щиколотки, бледные в этом утреннем свете, казались почти фарфоровыми, хрупкими, и ему вдруг захотелось дотронуться до них, просто чтобы убедиться, что она здесь, рядом, и это не сон, который развеется с первыми лучами солнца.
Он потянулся к одеялу, стараясь двигаться как можно тише, и аккуратно, угол за углом, натянул его на ее ноги. Девушка не проснулась, только вздохнула во сне, переворачиваясь на другой бок, и что-то пробормотала неразборчивое – возможно, продолжая общаться с кем-то в сновидении. Креспо замер, выждал несколько секунд, убедился, что невеста не собирается пробуждаться, и только после этого осторожно поднялся с постели.
Военврач принял душ, побрился и вернулся в комнату, стараясь ступать бесшумно, хотя пол под ногами все равно предательски поскрипывал. Его осторожности оказалось недостаточно. Или, может быть, Лера просто почувствовала его присутствие, как умеют только влюблённые, чей сон становится чутким, словно радар, улавливающий любые изменения в пространстве. Как только Креспо начал одеваться, шурша курткой и застегивая молнию, из-под края одеяла на него посмотрел один любопытный глаз – сонный, но уже внимательный, уже успевший оценить обстановку и понять, что происходит.
– Рафаэль, – раздался из-под одеяла голос, с той особой, утренней хрипотцой, которая всегда трогала его до глубины души, напоминая о том, как она просыпалась раньше, в другой жизни, в другом месте, и как он каждый раз заново влюблялся в этот ее голосок – негромкий, чуть капризный, но такой родной. – Ты опять меня не разбудил.
Это было не вопросом, а утверждением, и в нем слышалось легкое, почти шутливое недовольство – такое, которое возникает не от настоящей обиды, а от желания, чтобы тебя немного пожалели, обратили внимание и сказали что-то теплое и простое, без сложных мыслей и планов.
– Солнце, еще рано, – ответил военврач, не оборачиваясь, чтобы она не увидела его улыбку –знал, что тогда точно не даст ему спокойно собраться. – У тебя есть время одеться и всё остальное. Если хочешь.
Он сделал паузу, застегивая последнюю кнопку на куртке, и добавил, уже обернувшись:
– Если хочешь раньше вставать, пожалуйста. В медчасти особо делать нечего. У тамошних «трёхсотых» всё нормально. Стабильная медицинская обстановка: приём медикаментов, перевязки, осмотры…
Испанец говорил спокойно, перечисляя, как по списку, но краем глаза следил за тем, как невеста выбирается из-под одеяла, садится на постели, щурясь от света лампы, которую он зажег, чтобы не сидеть в сумерках. Волосы ее были взлохмачены, на щеке отпечатался след от складки на наволочке, и вся она была такая домашняя, что у него на секунду перехватило дыхание.
– Но если есть желание помочь с уткой для Сумейлу... – продолжил Креспо, и в голосе его мелькнула та легкая, едва уловимая хитринка, которую Лера всегда распознавала мгновенно, как бы он ни старался ее спрятать.
– Милая, – сказал военврач уже серьезно, понимая, что сейчас не время для шуток, потому что день предстоял действительно суматошный, и лучше, чтобы она выспалась, чем будет потом ходить уставшая и раздраженная. – У нас будет очень сложный день. В полдень за своими приедет М’Гона. Их будут долечивать на базе малийской армии. Кроме того, сегодня, вероятно, всё-таки придёт твой конвой. Вчера задержался из-за песчаной бури, впрочем, ты и сама уже знаешь.
Он говорил, и сам мысленно прокручивал план на день – как распределить людей, что успеть в первую очередь, на чем можно сэкономить время, а что потребует максимального внимания. Эта привычка – всё раскладывать по полочкам и просчитывать – въелась в него за месяцы работы в условиях, где любая ошибка могла стоить слишком дорого.
– Из пациентов медчасти только Сумейлу ходить не может, – продолжил он. – Остальные – да. Я про трёх мужчин и двух женщин. Скорее всего, ближе к обеду всех переведем на склад.
Он подошел к маленькому столику, на котором лежал блокнот в клетку, исписанный его мелким, почти каллиграфическим почерком, и быстро пролистал страницы, сверяясь с записями. Привычку всё фиксировать на бумаге также завёл здесь, – заодно помогало запоминать слова из местных языков и африканские имена.
– Там местные девушки, наши будущие медсёстры и санитарки, за ними станут присматривать, – добавил он, закрывая блокнот. – Мы можем раз в день приходить для контроля, хотя под руководством Серго Джакели, который вчера вернулся, и так всё будет хорошо. Он опытный терапевт, вместе с Надей продолжит обучение новеньких. Розалин, кстати, здорово научилась уколы ставить. И перевязки почти все теперь умеют делать, от простых до повязки Дезо.
Он произнес это с искренним удовлетворением человека, который видит результат своей работы: еще месяц назад местные девушки, пришедшие помогать, боялись даже бинты держать в руках, а теперь уже самостоятельно ставят капельницы и меняют повязки, и делают лишь немного хадже, чем те, кто учился этому годами.
– А у нас, – он перевел дыхание, потому что список дел был длинным, и мысленно он уже перешел к следующему пункту, – работа: груз принять, распределить всё. Потом помочь нашим педиатрам, Диме и Наталье. Организовать прием детей, у которых даже мамы врачей в жизни не видели.
Он помолчал, вспоминая вчерашний разговор с Натальей, которая показывала ему список – длинный, исписанный неровным почерком местного старосты, где имена и возраст были записаны приблизительно, но за каждым стояла история, которую даже самый опытный врач не всегда мог бы рассказать.
– Дарье Дементьевой, офтальмологу, тоже помочь начать работать, – добавил он, и в голосе его прозвучало что-то, похожее на усталость, но не физическую – скорее, от осознания того, как много всего предстоит сделать, и как мало времени, и как мало рук, и как всё это, несмотря на жару, нужно успеть, потому что если не сейчас, то потом будет поздно или просто некому. – Поэтому, – Креспо повернулся к Лере, которая все еще сидела на постели, слушая его внимательно, – можешь честно спать до завтрака. Потом ко мне придешь.
Военврач ждал, что она скажет что-нибудь вроде «спасибо, я так и сделаю», но Лера была собой, и ее утренняя хрипотца, смешанная с тем особым, игривым настроением, которое иногда на нее находило, дала о себе знать раньше, чем он успел это предугадать.
– А к тому времени ты уже утку вынесешь? – спросила она, и в голосе ее прозвучала та самая хитринка, которую он сам только что использовал, и теперь она возвращала ее, как теннисный мяч, – с легкостью и изяществом, которые его одновременно восхищали и ставили в тупик.
Креспо посмотрел на невесту, на ее растрепанные волосы, на это одеяло, в которое она снова начала заворачиваться, готовясь досыпать, и в насмешливые, любящие глаза.
– Лера, мы сделаем с тобой всё, что нужно, – сказал он серьёзно, и это прозвучало как «да», которое говорил ей уже много раз и собирался повторять еще, если, конечно, ей будет нужно, а ему – позволено.
Девушка кивнула, удовлетворенная ответом, и снова начала зарываться в одеяло, на этот раз решительно и целенаправленно, давая понять, что разговор окончен, и два часа сна – то, от чего она не откажется ни за что на свете; а планы, грузы, прочее – будет потом, пока же есть только одеяло, подушка и тепло, которое остается после того, как уходит любимый человек, но в ощущении не пустоты, а обещанного возвращения.
– Тогда я спокойно сплю еще пару часиков, – донеслось из-под одеяла, и голос ее уже был сонным, почти неразборчивым, – она зарылась окончательно, превратившись в тот самый бесформенный уютный кокон, из которого торчала только макушка, и Рафаэль, глядя на него, почувствовал, как что-то теплое и большое поднимается в нем, заполняя грудь, – чувство, которое не умел называть словами, но знал точно: ради него всё и делает.
– Лера, закройся за мной, – сказал он уже от двери, нажимая на ручку.
– Угу... – донеслось из-под одеяла, и в этом невнятном звуке было столько доверия и спокойствия, что Креспо улыбнулся, вышел в серое, холодное утро, и дверь за ним закрылась почти бесшумно, оставляя невесту спать, видеть сны, и ждать, когда начнется этот суматошный день.
***
В медчасть Креспо с Харитоновым пришли одновременно. Рафаэль кивнул в сторону спящей за столом, положив голову на руки, Натальи Дубцовой. Николай понимающе усмехнулся.
– Никак не привыкнут к местным условиям, бедолаги. Акклиматизация – штука сложная. Кстати, а где твоя невеста?
– Уговорил поспать.
– Правильно сделал. С её энергией тут долго не протянешь. Сначала физическая усталость навалится, а за ней сразу эмоциональная. Мы с Серго это проходили. Одно время так вымотались, что даже выпивать начали по вечерам, разумеется. Но вовремя остановились: всё-таки в такой жаре употреблять себе дороже. К тому же никогда не знаешь, когда поступят «трехсотые».
– Не знал, что у вас до меня была такая интересная жизнь, – улыбнулся Креспо.
– Поживешь с наше, и не то узнаешь! – усмехнулся Харитонов.
– А насчет моей невесты ты прав. Я порой ее энергией сам пугаюсь. Вот, например, в полдень М’Гона приедет за своими, так Лера загорелась с ним встретиться.
– Самое главное, чтобы командир не испугался ее энергии, – они оба засмеялись, стараясь не слишком громко, чтобы не разбудить пациентов.