— Что ты там прячешь?! А ну, руки покажи! Обе две!
Мне было семь. Я стояла у серванта, а мать уже неслась ко мне через комнату, шурша своей накрахмаленной юбкой.
— Я ничего не брала, мам…
— Врёшь! В вазочке было больше конфет!
— Я не брала…
— Руки! Быстро!
Я вытянула ладони. Пустые. Потные. Холодные.
Мать схватила меня за запястье и перевернула руки вверх-вниз, будто я карманник на вокзале.
— Значит, успела сожрать?
— Оля, ну хватит, — вяло сказал отец из комнаты.
— Ты вообще замолчи! — рявкнула она. — Я тут не дармоедок ращу, а людей!
Слово “дармоедки” у неё было любимое.
Так она называла меня и мою младшую сестру Дашку.
Сейчас мне сорок два. У меня муж, сын, работа, своя квартира. А стоит кому-то резко сказать “покажи руки” — у меня внутри всё леденеет, как тогда.
Мать сидит на лавочке у своего нового дома и плачет:
— Бросили меня одну доживать. Совести у них нет.
Соседки кивают. Ещё бы. Для них она — Ольга Юрьевна, заслуженный врач, ветеран труда, интеллигентная женщина в аккуратном берете.
А для меня — человек, рядом с которым нельзя было спокойно съесть яблоко, сесть не так, вдохнуть громко и получить четвёрку.
— Нин, ну может, всё-таки съездим к ней? — спросила меня Даша по телефону.
— Зачем?
— Она опять всем рассказывает, что мы её бросили.
— И что?
— Стыдно как-то.
— Мне и так с ней всегда было стыдно.
Даша вздохнула.
Она мягче меня. Её ещё в детстве можно было сломать одним тоном. Я хотя бы внутри злилась, а она сразу сжималась.
— Я к отцу на могилу хочу заехать, — сказала сестра. — И к ней заодно.
— Заодно? — переспросила я
Но всё-таки я согласилась.
У подъезда мать уже сидела на лавке в окружении двух старух. Как на сцене.
Увидела нас и сразу громче заговорила, чтобы все слышали:
— О, явились. Не прошло и полгода.
Одна соседка, в малиновом платке, поджала губы:
— Всё-таки вспомнили мать?
Я посмотрела на неё и сказала:
— Вы бы лучше не лезли.
— Нина! — взвизгнула мать. — Как ты разговариваешь со старшими?
— Так, как вы меня научили.
Соседки переглянулись.
Даша тихо сказала:
— Мам, мы ненадолго.
— Конечно, ненадолго. У вас же своих дел полно. А я тут так, доживаю...
Ну вот. С первой минуты пошло её любимое представление.
В квартире у неё всё было практически стерильно. Новый дом, новая плитка, новый линолеум, но старый запах. Лекарства, пыль от книжного шкафа, мятая газета на подоконнике и тот же самый тон.
— Разувайтесь аккуратно. Не натопчите.
— Мы вообще-то не свиньи, — не выдержала я.
— Да? А кто?
Даша дёрнула меня за локоть.
— Нин, не надо.
— Это не я начинаю. Это у неё рот открывается — и сразу как в детство попадаешь.
Мать вскинулась:
— Ах вот как? Значит, я ещё и виновата, что вас людьми вырастила?
Растила она нас просто, с помощью постоянных обысков.
Она могла открыть наши ранцы и вытряхнуть всё на пол: тетради, пенал, яблоко, сменку, дневник.
— Ищите сами, что спрятали!
— Мы ничего не прятали…
— Времени минута. Уберёте — пойдёте есть. Не уберёте — останетесь без ужина.
Если злилась, то одним движением сметала со стола всё: учебники, ручки, ластики. И орала:
— В доме бардак! У дармоедок всегда бардак!
Однажды Дашка забыла линейку в школе.
Мать заставила её стоять коленями на жёстком коврике в коридоре.
— Радуйся, что не на горохе!
— Мама, больно…
— Значит, запомнишь и забывать больше ничего не будешь.
Отец в это время сидел в комнате перед телевизором. И делал звук громче, что бы слышать наш плачь.
— Зачем вы приехали? — спросила мать, когда мы сели на кухне. — Жалеть меня? Не надо.
— Мы к отцу на кладбище ездили, — сказала Даша.
— Вот и сидели бы там.
— Мам, перестань, — шепнула сестра.
— А что “перестань”? Это не я мать бросила.
Я поставила кружку на стол.
— А ты не помнишь, как нас стоять на коленях заставляла?
— Я вас воспитывала…
— Как конфеты от нас прятала?
— Потому что зубы портятся!
— Как ранцы на пол вытряхивала?
— Проверяла порядок.
— Как орала “вы ничего не заработали, у вас тут ничего своего нет”?
— И что, это разве неправда? На всём готовом жили!
Мы для неё были не дети, а вечные должники.
Тут в кухню вошёл мой сын Лёшка. Ему двенадцать. Мы взяли его с собой, потому что девать было некуда.
Он до этого тихо сидел в комнате с телефоном, но, видно, всё слышал.
— Мам, это та бабушка, которая тебя на колени ставила? — спросил он прямо.
Даша побледнела.
Мать медленно повернулась к нему:
— Что?
Лёшка посмотрел на неё и добавил ещё хуже:
— А зачем? Ты же не собаку дрессировала.
В кухне повисла тишина.
Даже чайник щёлкнул как-то особенно громко.
Мать вскочила так резко, что стул отъехал.
— Убери ребёнка!
— Это мой сын, — сказала я.
— Он хамло!
— Нет. Он просто спросил.
— Ты его против меня настраиваешь!
— Мне и не надо. Ты сама с этим прекрасно справляешься.
И тут она сделала то, что делала всегда.
Подошла к комоду и резко распахнула ящик.
— Я знаю вас! Сейчас начнётся! Приехали смотреть, что можно утащить!
Даша ахнула.
— Мам, ты что несёшь?
— Молчать! Я вас знаю! После похорон отца тоже глазёнки бегали!
Вот тут мне стало не просто зло, а противно.
Потому что это было уже при ребёнке. При сестре. При открытой двери, за которой стояли соседки — конечно, они не ушли далеко, шастали под окнами и прислушивались.
Сцена стыда была готова.
— Открывай, — сказала я.
— Что открывать?
— Все ящики. Раз уж ты решила опять перетряхнуть тут всё.
— Не командуй тут.
— Открывай, мама.
Даша вдруг неожиданно тоже встала рядом со мной.
Вот тут у меня даже дыхание сбилось. Потому что всю жизнь именно я шла напролом, а она гасила.
— Открывай, — повторила Даша. — И вслух скажи соседкам, что мы приехали не воровать, а на могилу к отцу. Скажи.
Мать открыла рот, но не успела.
В прихожей уже стояла та самая соседка в малиновом платке.
— Ольга Юрьевна, у вас всё в порядке?
Я обернулась к ней:
— Очень. Мы просто вспоминаем, как мама в детстве нас воспитывала.
— Что?
— А ещё ставила на колени за четвёрки. Хотите ещё расскажу?
Мать покраснела так, что даже шея пятнами пошла.
— Не смей!
— Почему? Ты же любишь рассказывать, как нас “в строгости” растила.
И меня понесло.
Про конфеты в серванте.
Про секундомер.
Про тетрадные листы, которые она рвала в клочья.
Про “дармоедок”.
Про то, как Дашка однажды описалась, потому что мать ее в наказание в туалет не отпускала.
Даша тихо сказала:
— И про коврик скажи.
Я сказала и про коврик.
Соседка стояла, раскрыв рот. Из коридора выглянула вторая.
А мой Лёшка вдруг выдал то, от чего мать села обратно на стул:
— Тогда не надо удивляться, что к вам в гости не приезжают.
Это ударило сильнее любого моего слова. Мать расплакалась.
— Неблагодарные! Обе! Я вас выучила, вытянула, людьми сделала!
— Нет, мама, — сказала я. — Мы людьми стали не благодаря тебе. А вопреки.
— Ах вот как!
Отец, если бы был жив, наверное, опять бы спрятался за газетой.
Но его давно не было.
И прикрывать её было некому.
Даша потом пошла в ванную — умыться, успокоиться. А я стояла в прихожей и надевала куртку Лёшке.
Мать вышла следом.
— Так и уйдёте?
— Да.
— И больше не приедете?
Я посмотрела на неё.
— Если ты снова начнёшь делать из нас чудовищ для соседей — я приеду. Но уже не молчать.
— Угрожаешь мне?
— Нет. Предупреждаю.
Она вдруг схватила меня за рукав, как в детстве.
— Я мать!
— А мы были дети, — сказала я и высвободила руку.
Во дворе соседки уже смотрели на нас совсем иначе.
Не жалостливо. Не осуждающе.
С интересом. С тем самым, от которого обычно сплетни только крепнут.
Ну и пусть.
Даша шла молча. Лёшка держал меня за руку.
У самой калитки он спросил:
— Мам, а у тебя в детстве хоть что-то своё было?
Я сначала хотела ответить привычно — “ничего”.
А потом вспомнила.
— Было.
— Что?
— Синий карандашный пенал, который я купила себе на первую стипендию. Я его до сих пор храню.
Он улыбнулся.
— Покажешь?
— Покажу.
Дома я открыла старый шкаф.
На верхней полке, в коробке с документами и старыми открытками, действительно лежал тот самый пенал. Синий, потёртый, с заедающей молнией.
Лёшка взял его в руки.
— Такой старый?
— Зато мой.
Я закрыла коробку.
И впервые за много лет не вздрогнула от слова “моё”.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...