— Это ты! Ты его туда отправила, ты мне теперь и возвращай мужа обратно!
Свекровь орала в трубку так, что я даже отодвинула телефон от уха.
На плите у меня убегал суп, сын в комнате кричал, что не может найти тетрадь по русскому, а муж уже натягивал куртку, потому что по моему лицу понял: у его матери опять что-то не просто случилось, а рвануло.
— Нина Павловна, да что произошло в конце концов?
— Не прикидывайся! Я всё видела! Он там с бабами обжимается, а ты мне про лечение втирала!
— Кто “он”?
— А кто у нас в санаторий уехал, не твой ли свёкор?!
Я застыла с половником в руке.
Муж вышел в коридор.
— Мама?
Я только молча сунула ему телефон.
* * * * *
Ещё три дня назад мне казалось, что я делаю хорошее дело.
У моей знакомой Аллы, которая работает с путёвками по льготным программам, внезапно сорвалась группа. Осталось два места в санатории под Тулой — не шик, конечно, но прилично. Номера чистые, кормят нормально, процедуры есть, врачи на месте. Цена — почти даром. Жалко было упускать.
И я сразу подумала про свёкра.
Пётр Иванович давно маялся желудком. Поест жареного — ночь не спит. Изжога, тяжесть, таблетки на подоконнике, вечное “ой, не пошло”. А моя свекровь, Нина Павловна, только ворчала:
— Я ему сто раз говорила: не ешь селёдку на ночь.
Но при этом сама же ставила на стол жареную картошку, котлеты, соленья и ещё обижалась, если он отказывался.
Мне стало его жалко.
Я пришла к ним с распечаткой, как на важное совещание.
У Нины Павловны на кухне всё как всегда: клеёнка в клубнику, сахарница с отколотой крышкой, запах валокордина. Свёкор в майке сидел у окна и ковырял крошки от батона.
— Мам, ну это же шанс, — уговаривала я. — Вам бы вдвоём съездить. Отдохнёте, подлечитесь.
— Какой отдых? — отмахнулась она. — У меня квартальный отчёт. Меня сожрут на работе.
— Ну Петра Ивановича отпустите тогда.
— Одного? — она даже чайную ложку положила. — Совсем, что ли?
Свёкор оживился:
— А чего одного? Я бы, может, съездил...
— Сиди, помалкивай — отрезала она.
Я тогда ещё подумала: ничего себе, взрослый мужик, а слово поперёк боится сказать.
Дома я стала уговаривать уже мужа.
— Серёж, ну поговори ты с матерью. Отца ведь реально надо подлечить.
— Кать, не лезь.
— Почему “не лезь”? Я ж не на Мальдивы его отправляю.
— Потому что ты не знаешь, как у них всё устроено.
— А как у них устроено?
— Сложно.
Но в итоге он всё-таки поехал к родителям и каким-то чудом уговорил мать отпустить отца одного.
— Она сказала: “Пусть едет, хоть десять дней не будет ныть никто, что у него живот болит” — пересказал муж.
— Вот и отлично!
— Не радуйся раньше времени.
Надо было, наверное, тогда прислушаться к его совету. Но я радовалась как ребёнок.
Собрала свёкру сумку почти сама. Таблетки, футболки, тапки, полотенце, зарядку, документы. Нина Павловна стояла над душой и всё проверяла.
— Трусы положила?
— Положила.
— А тёплые носки?
— Положила.
— Он без капель своих не уснёт.
— И капли положила.
Она выглядела не как жена, которая провожает мужа в санаторий.
Скорее как тюремный надзиратель, у которого впервые увозят заключённого.
Первые сутки всё было тихо.
Пётр Иванович даже позвонил вечером:
— Катюш, спасибо тебе. Тут сосны, воздух, кормят как в больнице, конечно, но жить можно.
— Процедуры назначили?
— Назначили. Минералку, диету, ванны.
На заднем плане играла музыка.
— У вас там весело?
— Да так... народ шевелится.
Он говорил необычно бодро.
Я даже обрадовалась.
А на второй день вечером грянул скандал.
Звонила свекровь.
Плакала, сипела и одновременно ругалась так, что не сразу можно было разобрать слова.
Мы с мужем примчались к ним минут за двадцать.
Дверь она открыла в старом халате, с распухшим носом и телефоном в руке.
— Заходите! Полюбуйтесь! — и сразу ткнула экраном мне в лицо.
На видео под песню “А я девчонка на все сто” мой свёкор отплясывал в холле санатория.
Не просто стоял в сторонке. Не просто хлопал. Он танцевал. С душой. С каким-то смешным притопом. И, что хуже всего, под руку с двумя дамами — обе в бусах, с начёсами и с таким боевым блеском в глазах, что я бы сама от них насторожилась.
Одна из женщин поправила ему ворот рубашки. Вторая что-то шепнула на ухо. А он смеялся.
Свекровь взвизгнула:
— Видела? Видела, как эта крашеная выдра к нему жмётся?!
— Мам, ну это танцы, — сказал Серёжа.
— Для кого “мам”, а для кого “Ванечка”, да? — рявкнула она. — Ты ещё его позащищай!
— Да я не защищаю, я просто...
— Просто вы все сговорились!
Она ходила по комнате туда-сюда, задевая тапками ковёр.
— Утром звонил! — всхлипывала она. — Говорит: “Нина, тяжело мне, процедуры выматывают, полежу после обеда”. А сам? Сам? Он вон как “вымотался”!
— Может, это вечером было, после процедур.
— Ты ещё умничать будешь в моём доме?
Я видела, что она не просто злится. Её трясло от унижения.
И именно в этот момент мне стало не до смеха.
Потому что одно дело — глупая ревность. А другое — когда человек живёт так, будто его вот-вот бросят, стоит только отвернуться.
Выяснилось, что видео ей переслала коллега.
А той — подруга из соседнего корпуса.
То есть весь этот позор уже по кругу пошёл.
— Людка мне пишет: “Нин, а что это твой-то там орлом ходит?” — задыхалась свекровь. — Мне теперь как на работу идти? Они там, небось, уже все обсудили!
И вот оно.
Не только ревность.
Ещё и стыд.
Причём при посторонних.
Самый ядовитый для женщин.
Мы пытались её успокоить. Муж звонил отцу. Тот сначала не брал трубку. Потом ответил.
Я слышала только Серёжину сторону:
— Пап, ты где?
— ...
— В смысле “на процедуре”? У тебя музыка орёт.
— ...
— Пап, мама видео видела.
— ...
— Нет, не “ничего страшного”, она уже замки менять собралась!
Свекровь подскочила:
— Дай сюда!
Вырвала телефон.
— Не приезжай ко мне вообще! — закричала она. — К своим курортным кобылкам чеши! Пусть они тебе кисели варят!
И бросила трубку на диван.
После этого в доме начался настоящий ад.
Она то плакала, то собирала его вещи в пакеты, то вытряхивала обратно.
— Рубашки ему нагладила, дура!
— Нина Павловна, успокойтесь.
— А ты молчи! Если бы не твоя путёвка, сидел бы сейчас дома, на своём диване, и не позорил бы меня на старости лет!
Мне стало обидно.
— Простите, но это уже нечестно. Я хотела как лучше.
— Как лучше? Кому лучше? Ему? Чтобы он там хвост распустил?
— Да господи, человек впервые за много лет выехал дальше поликлиники и “Пятёрочки”! Конечно, он оживился!
— Ага. Особенно рядом с этими курами расфуфыренными! Я, значит, дома горбачусь, а он там омолаживается!
Серёжа молчал.
И это бесило меня больше всего.
Когда мы вышли на лестничную клетку перевести дух, я прошипела:
— Скажи уже что-нибудь!
— А что я скажу?
— Что это бред!
— Для тебя бред, а для неё трагедия.
— То есть ты считаешь, она права?
— Я считаю, что ты зря туда полезла.
На следующее утро свёкор вернулся.
Раньше срока.
С маленькой сумкой, с виноватым лицом и с банкой минеральной воды в пакете.
Свекровь встретила его в коридоре, как следователь.
— Натанцевался?
— Нина, ну что ты начинаешь...
— А что, так рано? Или мало бабы тебя в танце вращали?
— Да какие бабы? Там вечер был общий.
— Общий у него!
Я специально пришла, потому что чувствовала и свою вину тоже.
Свёкор увидел меня и опустил глаза.
Ему было стыдно.
Не потому, что изменил — я не верю, что там было что-то серьёзное.
А потому что дома его встретили как преступника, а я ещё и деньги на эту “радость” потратила.
И тут случилось то, чего я не ожидала.
В комнату выбежал мой сын Миша. Мы его по дороге к бабушке из продлёнки забрали.
Он посмотрел на всех взрослых, на пакеты с вещами, на бабушку с красным лицом и на деда, который стоял как провинившийся школьник, и спросил:
— Дедушка, тебя баба Нина выгнала, как меня из комнаты, когда я шумлю?
В комнате стало тихо.
Так тихо, что слышно было, как на кухне капает кран.
Потом свекровь сорвалась уже на ребёнка:
— Иди отсюда, не лезь во взрослые разговоры!
Миша прижался ко мне.
— Мам, а дедушка плохой?
— Нет, — сказала я. — Просто взрослые иногда сами себя доводят.
Я отвела Мишу на кухню, налила ему чай в кружку с медвежонком и достала из пакета печенье.
А сама вернулась в комнату и спокойно сказала:
— Знаете что? Больше я в это не лезу.
Свекровь даже замолчала.
— В каком смысле?
— В прямом. Ни путёвок, ни врачей, ни “Катенька, узнай”, ни “Катенька, купи”. Разбирайтесь сами.
— Ой, ты тут еще пообижайся!
Прошло две недели.
Свёкор снова сидел дома на диване, пил кефир и тупил в телевизор. Свекровь ходила вокруг него кругами, то ворчала, то подкладывала подушку под спину. Муж делал вид, что ничего особенного не произошло.
А я впервые не повезла им ни продукты, ни лекарства.
И когда свекровь позвонила:
— Катя, у Пети опять желудок заболел. Там одну врачиху хвалят, можешь про нее поузнавать?
я ответила:
— Нина Павловна, пусть Серёжа этим займется. Это его отец.
На том конце повисла пауза.
— Ты что, решила нас наказать?
— Нет. Просто разбирайтесь пожалуйста сами А то вдруг я опять буду крайней.
Она бросила трубку.
* * * * *
Ничего. Не развалился.
Финал у этой истории вышел смешной и горький одновременно.
Через месяц Алла снова предложила путёвки. Уже на двоих.
Я, конечно, даже рта не открыла.
Но свекровь вдруг сама сказала мужу по телефону:
— Если будут места в отдельный корпус и без этих ваших танцулек... может, и подумаем.
Я стояла рядом, резала салат и чуть не рассмеялась. Вот она, их великая любовь. Не “без тебя не могу”. А “вместе поедем, чтобы не выпускать из виду”.
Когда на майские мы заехали к ним, я увидела в прихожей два новых чемодана. Одинаковых. Коричневых. На каждом — бирка с фамилией.
— Собрались? — спросила я.
Нина Павловна поджала губы:
— Да так. На всякий случай.
А свёкор тихо, чтобы слышала только я, сказал:
— Катюш, если что, проси ей номер на первом этаже. А мне — к танцам поближе.
Я чуть не прыснула от смеха. Но ничего не сказала в ответ.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...