Максим прожил у Кристины почти две недели. Квартира, где он раньше так любил бывать, теперь казалась ему клеткой.
Первые несколько дней Кристина была с ним ласкова и предупредительна. Она готовила ему завтраки, улыбалась, строила планы на будущее. Максим, оглушённый произошедшим, чувствовал себя так, будто его с размаху швырнули в ледяную воду, и он, хватая ртом воздух, хватался за любую соломинку, пытаясь удержаться на плаву. Он пил кофе, который девушка ему варила по утрам, смотрел телевизор, лежа на её узком диване, и пытался убедить себя в том, что всё не так уж и плохо. Это просто новый этап в его жизни, который надо пережить. Он ещё покажет всем, на что способен, а Кристина действительно его любит и будет с ним, что бы ни случилось.
Но с каждым днём иллюзии таяли. Кристина становилась всё более раздражительной, всё более требовательной. В её глазах Максим с тревогой различал расчётливый блеск, который не предвещал ничего хорошего. Она начала задавать вопросы, на которые у него не было ответов. Когда, наконец, ты пойдёшь на работу, Максим? Ты собираешься что-то делать или так и будешь киснуть на диване, как старый, никому не нужный дед?
— Я ищу работу, Кристина, — устало отвечал Максим. — Ты же знаешь, это не происходит за один день. Мне нужно что-то достойное, соответствующее моему уровню и опыту, а не какая-нибудь захудалая контора.
— Ах, достойное, — насмешливо передразнила Кристина, поджимая свои ярко накрашенные губы и упирая руки в бока. — Достойное, значит? Я думала ты обеспеченный человек, а ты валяешься на моем диване. Забери у жены квартиру и деньги!
— У меня есть деньги, Кристина, — возразил он. — У меня есть сбережения, у меня есть машина, в конце концов. Я не собираюсь сидеть у тебя на шее вечно. Как только появится подходящий вариант, я...
— Какие деньги, Максим? — перебила его Кристина, и в её голосе зазвучала откровенная, неприкрытая насмешка. — Ты уже две недели не можешь сводить меня в приличное место. Я не для того с тобой сошлась, Максим, чтобы питаться замороженными котлетами и сидеть в четырёх стенах, как мышь в норе. Мне нужна нормальная жизнь, рестораны, подарки, внимание, а не это...
Максим слушал её и чувствовал, как рушится последняя надежда. Он вспомнил, как несколько дней назад Кристина, как бы между прочим заметила, что его машина стоит во дворе без дела, и что, наверное, было бы гораздо разумнее её продать, а вырученные деньги пустить на какие-нибудь более насущные нужды. Ну, например, на то, чтобы снять приличную квартиру в центре, или на то, чтобы сделать ей, Кристине, подарок, о котором она так давно мечтает.
— Максим, ну сама посуди, — говорила она тогда, прижимаясь к нему всем телом и заглядывая в глаза с притворным участием. — Зачем тебе эта машина сейчас? Ты всё равно никуда не ездишь, сидишь дома целыми днями, а деньги, между прочим, лишними не бывают. Продашь, и у тебя будет хорошая сумма, на первое время хватит. И мне, кстати, мог бы что-нибудь подарить...
Максим тогда наотрез отказался, сказал, что машина — это последнее, что у него осталось от прежней жизни. Кристина, услышав его отказ, надулась и не разговаривала с ним целый вечер.
— Ты меня слышишь, Максим? — вывел его из задумчивости пронзительный голос девушки, которая стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди, и смотрела на него с откровенным презрением. — Я с тобой разговариваю! Ты уже две недели живёшь за мой счёт, Максим, две недели! Ты ешь мою еду, пьёшь мой кофе, спишь на моей постели. А я, между прочим, не благотворительный фонд, я девушка молодая, красивая, у меня, знаешь ли, другие планы на жизнь, чем возиться с таким... с таким неудачником.
— Кристина, прекрати, — попытался остановить её Максим, чувствуя, как в висках начинает пульсировать. — Ты не права. Я не сижу у тебя на шее, я просто... я ищу работу, я не могу вот так, с бухты-барахты, соглашаться на что попало, ты же понимаешь, у меня амбиции, у меня...
— Амбиции? — засмеялась Кристина, и смех этот был злым, колючим. — Амбиции у него, видите ли! Да какие у тебя могут быть амбиции, Максим, если ты даже свою жену не смог приструнить? Она тебя вышвырнула, как бездомного кота! Ты посмотри на себя, Максим, посмотри! Ты уже не тот солидный, уверенный в себе мужчина. Ты стареющий лысоватый мужик, у которого ничего нет, кроме амбиций и машины!
Каждое слово её било, как пощёчина. Максим, не выдержав этого унижения, заорал на неё, срываясь на истеричный, визгливый крик, который он сам в себе ненавидел и который выдавал его полное, абсолютное бессилие:
— Да как ты смеешь?! Как ты смеешь так со мной разговаривать, ты, ничтожная, продажная тварь?! Да если бы не ты, если бы не твои... твои грязные игры, ничего бы этого не было! Я был бы на работе, у меня была бы семья, у меня было бы всё! Это ты, ты меня погубила своими ресторанами, своими подарками! Ты, как паук, заманила меня в свои сети, выпила из меня все соки, а теперь, когда я оказался на дне, ты меня вышвыриваешь, как надоевшую, ненужную вещь?!! Но у меня ещё есть связи, я ещё...
— Какие связи, Максим? — перебила его Кристина, и на её губах заиграла презрительная улыбка. — Твои связи умерли вместе с твоим положением. Никто не хочет иметь дело с неудачником. Ты никому не нужен, Максим, слышишь, никому! Никому! Ты просто пустое место. Убирайся вон из моей квартиры. Ты мне надоел, понимаешь, надоел хуже горькой редьки. Иди, ищи себе другую дуру, которая будет терпеть твою нищету. Я на такое не подписывалась.
— Кристина, — начал было Максим, делая шаг к ней и протягивая руки в попытке обнять её. — Кристина, подожди, давай поговорим спокойно, мы же взрослые люди, мы же...
— Поговорим? — перебила она его, и голос её зазвенел от едва сдерживаемого бешенства. — О чём нам с тобой говорить, Максим? Я не хочу разговаривать, хочу в ресторан, хочу отдыхать на море и покупать новые вещи. Ты можешь мне это дать? Нет? Вот и убирайся, и чтобы духу твоего здесь больше не было! Забирай свои пожитки, эту жалкую сумку, которую тебе бросила твоя жена, как подачку нищему, и вали отсюда! Вали, кому сказала!
Она метнулась к прихожей, спортивную сумку, которую Тамара выставила на лестничную клетку, и, распахнув входную дверь, швырнула эту сумку на лестничную клетку. Та раскрылась, и на грязный пол высыпались какие-то носки и туалетные принадлежности.
— Вон! — закричала Кристина.
Максим, не говоря ни слова, вышел за порог, собрал рассыпавшиеся вещи и, не оглядываясь, побрёл вниз по лестнице.
Он вышел из подъезда, и холодный воздух ударил в лицо, заставив его поёжиться. Вокруг было серо и уныло, листья с деревьев облетели, и голые, чёрные ветви тянулись к низкому, нависшему над городом небу, как скрюченные пальцы. Максим подошёл к своей машине и рухнул на водительское сиденье. Он сидел в машине, понимая, что ехать некуда и наступает ночь.
Спать в машине было неудобно, мужчина всё время сползал вниз, затекал, просыпался от того, что тело сводила судорога. Всю ночь он проворочался на неудобном сиденье, то проваливаясь в тяжёлое, липкое забытьё, в котором ему мерещились лица Тамары, Миши, Кристины, то снова просыпаясь от того, что ноги затекали и немели, а спина начинала невыносимо ныть. Он то включал двигатель, чтобы немного прогреться, то снова глушил, экономя бензин.
К утру, когда небо на востоке начало потихоньку светлеть, Максим принял решение. Он поедет к Тамаре! Она пока ещё его жена, официально они не разведены. И она не имеет права вышвыривать его на улицу, как бездомного пса, забирать все деньги, оставлять без средств к существованию. Он попробует поговорить с ней. Если понадобится, он снова встанет на колени, чёрт возьми! Вдруг Тамара одумалась? Вдруг она, пожив без него две недели, поняла, как ей его не хватает, как она всё ещё его любит, несмотря ни на что? Вдруг она готова простить его, забыть все обиды и дать ему ещё один шанс?
Эта мысль, теплившаяся где-то в глубине его сознания, казалась ему последней надеждой. Он завёл двигатель, вырулил со двора и, лавируя по ещё пустынным, сонным улицам, направился в сторону центра, к своему бывшему дому.
Еще не было и семи утра. Слишком рано, конечно. Тамара обычно выходила на работу позже. Максим припарковался и уставился на окна своей бывшей квартиры на девятом этаже. Шторы задернуты, и ничего не говорило о том, что кто-то проснулся и готовится к новому дню. Максим сидел в машине и ждал.
******************
Оля проснулась от того, что по спине, под грязную простыню, пробрался сквозняк, заставивший её съёжиться и подтянуть колени к животу. Она лежала, не открывая глаз, и чувствовала рядом с собой чьё-то тяжёлое, хрипящее тело.
Открыв глаза, Оля увидела перед собой лицо Андрея. Опухшее, с запёкшимися в уголках губ остатками вчерашней еды, с щетиной. Светлые волосы его были спутаны в колтуны и на подушке, грязной, в жёлтых пятнах, остались следы от его головы. Оля смотрела на него и не могла понять, как её занесло в эту комнату в коммуналке, где кроме них за ширмой жила ещё и его мать. Старая, злая, вечно пьяная женщина сразу возненавидела Ольгу. Но деваться старухе было некуда, потому что Андрей привёл её сюда и сказал: «Живи пока, Ольчик. Вместе веселее».
Оля помнила, как несколько дней назад, сидела в пивной, а Андрей подливал, пока она не перестала соображать. Потом, когда она, захмелевшая, размякшая, начала жаловаться ему на свою жизнь, на то, что муж выгнал, дочь не дают видеть, что у неё всё отняли, он вдруг наклонился к ней и сказал, щуря мутные глаза:
— Слышь, Ольчик, а ты говорила, что у тебя сын у богатых живёт? Ну, который, говоришь, от какого-то директора? А чего ж ты тогда мыкаешься, как неприкаянная? Ты бы сходила к ним, намекнула..
Оля, сквозь туман, который застилал её сознание, почувствовала, как шевельнулась неосознанная мысль. Она не рассказывала Андрею всей правды, не говорила ему, как оставила коробку с ребёнком у дверей роддома. Говорила только о том, что у неё украли сына, что эти богатые, бездушные люди, забрали его у неё и теперь живут припеваючи, даже не вспоминая о том, что есть на свете его настоящая мать, которая всё потеряла. Андрей, слушая её, кивал, подливал, подливал и поддакивал.
Но всю историю, всю ту выворачивающую душу наизнанку правду о том, как она, Оля Ряхова, родила в чужой квартире, как она, обезумевшая от боли и страха, завернула своего новорожденного сына в простыню и понесла по ночному городу, как оставила в картонной коробке на холодном крыльце, — эту правду Оля никому не рассказывала, даже Андрею. Даже в самые пьяные, самые откровенные минуты. Потому что где-то в самой глубине сознания, она понимала, что поступок этот настолько чудовищен, что даже Андрей, этот опустившийся мужик, не поймёт.
Оля села на кровати, откинув грязное одеяло. Стараясь не разбудить Андрея, который заворочался, выползла из-за ширмы. Комната, в которой она очутилась, больше напоминала свалку, чем жильё. Старые, рваные кресла, продавленный диван, на котором спала мать Андрея, заваленный пустыми бутылками, столу. В углу, возле окна, занавешенного выцветшей шторкой, висела на верёвке пара мужских трусов и женская кофта.
На продавленном диване, спустив на пол босые ноги, сидела старуха, мать Андрея. Она смотрела на Олю злобным взглядом. Это была ссохшаяся, как гриб-дождевик, женщина с седыми, давно нечёсаными волосами, с лицом, изрытым глубокими морщинами и злыми глазами.
— Ну что, оклемалась? — спросила старуха, и голос её, скрипучий, противный, прозвучал в тишине комнаты, как скрежет металла по стеклу. — Оклемалась, нахлебница несчастная? На кой ты нам сдалась, скажи на милость? На кой ты сюда приперлась, чего тебе здесь надо? Мало того, что мой Андрейка, дурак беспутный, сам мою пенсию пропивает до копеечки, так ты ещё, вишь, нарисовалась, пьянь подзаборная! Жрать, небось, хочешь? Денег на опохмелку? А нету у меня ничего, слышишь, нету! Сама с хлеба на воду перебиваюсь, а вы тут... обнаглели совсем, тьфу!
— Я не к вам пришла, — огрызнулась Оля. — Не к вам, слышите? Меня Андрей привёл. Он сказал, что я могу тут... ну, пожить немного, пока...
— Андрей привел? — перебила её старуха, и голос её вдруг набрал такую силу, такую ярость, что Оля невольно попятилась — Андрей твой, дармоед, сам на моей шее сидит. Кровь мою пьёт, пенсию мою пропивает. И ты, ты, шлёндра подзаборная, ещё на мою голову свалилась! Думаешь, я кормить тебя буду, поить, задарма? Ах ты, рожа бесстыжая! Да ты хоть знаешь, сколько нынче продукты стоят? Да пошла ты вон отсюда. Пошла, кому сказала, пока я тебя кочергой не выгнала, как прошлую. Помню, тоже одна такая выискалась, пока я её, паршивку, за шкирку не вышвырнула! Вон, вон, нечего тут прохлаждаться!
— Да не нужны мне ваши продукты, — попыталась возразить Оля. — Не нужны, я сама... я сейчас уйду, мне только...
— А чего тебе «только»? — зашипела старуха, сползая с дивана и делая шаг к Оле, и в её узловатой руке вдруг оказалась кочерга. — Чего тебе, говорю? Денег на опохмелку? Ах ты, погань зелёная, совсем страх потеряла! Ах ты, мразь подзаборная!
Оля, видя кочергу и перекошенную злобой фигуру, не стала ждать, пока старуха начнёт размахивать своим оружием. Она рванула к выходу, перешагивая через какие-то коробки, через пустые бутылки, через рассыпанные по полу окурки. Выскочив в коридор, захлопнула за собой дверь, за которой ещё долго слышались крики и проклятия.
Коридор коммунальной квартиры был длинным, плохо освещённым, с торчащими из-под плинтусов проводами и запахом капусты. Оля шла по этому коридору, натягивая грязную куртку, которую успела схватить перед тем, как выскочить.
Она вышла на улицу, и постояла на крыльце, глядя на серое, низкое небо, на голые ветви деревьев. В ней новь поднималось тёмное, злое чувство, что грызло её изнутри, не давая покоя ни днём, ни ночью, то, что заставляло несколько лет назад брести к этому дому, к этим людям, которые украли у неё счастье.
Оля не хотела видеть ни Тамару, ни Мишу. Зачем? Миша давно вырос, стал чужим мальчиком. Если бы она встретила его на улице, прошла бы мимо, не узнав. Ей не нужен был этот чужой, выросший в роскоши и достатке мальчик. Эти богатые, благополучные люди, должны были ей заплатить за то, что они сделали, за то, что украли у неё сына и обрекли её на эту жизнь, на эти пивнушки, на эту грязь, на это падение. Ей нужны деньги!
Она не могла признаться в этом даже самой себе. Мысль была слишком циничной, слишком противоречила тому образу страдающей матери, который она сама для себя создала и который старательно поддерживала все эти годы. Она утешала себя тем, что её гонит не жажда наживы, не желание поживиться за чужой счёт, а стремление к справедливости, наказать тех, кто посмел, кто осмелился украсть у неё её дитя.
Она добралась до дома Севастьяновых и заняла своё привычное место за углом, Там, где она стояла несколько лет назад, выслеживая Максима, наблюдая за его счастливой, благополучной жизнью. Оля не знала, что она скажет, когда увидит его, не знала, как она начнёт этот разговор.
Было ещё очень рано, около семи часов утра, и улица была почти пуста, только редкие машины проезжали мимо, да дворник шаркал метлой по тротуару. Оля ждала, кутаясь в свою тонкую куртку, и вдруг, скользнув взглядом по припаркованным у дома машинам, она заметила какое-то движение. В одной из машин, не в чёрном «Мерседесе», который она привыкла видеть на этом месте, а в другой, она различила знакомый силуэт. Сердце её забилось быстрее, почти выскакивая из груди. Это был он, Максим. Он сидел в машине, смотрел на дом, на окна своей бывшей квартиры, и не торопился выходить.
Ольга, не давая себе времени на размышления, на страх, рванулась к машине. Дернула на себя дверцу и мешком плюхнулась на пассажирское сиденье.
Максим вздрогнул, обернулся. Он уже начал терять терпение и подумывать о том, чтобы подняться в квартиру, когда кто-то сел на пассажирское сиденье. Он повернул голову и остолбенел. Рядом с ним сидела незнакомая молодая женщина. Она была одета в грязную куртку, из-под которой виднелось такое же грязное платье. Темные волосы её были спутаны, лицо было одутловатым. От неё воняло перегаром и запахом немытого тела. Максим, брезгливо поморщившись, попытался отодвинуться от неё, вжавшись в дверцу.
— Ты кто такая? — закричал он. — Какого чёрта ты делаешь в моей машине? А ну вышла отсюда немедленно, пока я тебя за космы не выволок.
Женщина, сидевшая рядом с ним, даже не пошевелилась. Она повернулась к нему всем телом, впилась в него тёмными, горящими нехорошим блеском глазами, в которых, несмотря на всю её внешнюю неприглядность, было что-то до боли знакомое. Что-то, что заставило его на мгновение замереть и вглядеться в опухшее лицо, пытаясь вспомнить, где же он его мог видеть.
— Не узнаёшь, Максим Сергеевич? — прохрипела женщина. — А ты присмотрись, присмотрись хорошенько. Вспомни, как в лес меня возил, как пользовал. Как ребёночка мне заделал, а после с завода уволил и из общежития вышвырнул. Вспомнил? Или совсем память отшибло?
Максим смотрел на эту женщину, и не верил своим глазам. Не может быть! Эта опустившаяся, отвратительная алкашка не может быть Олей Ряховой! Это та хрупкая, красивая девушка с большими карими глазами, которую он когда-то подобрал возле завода и увёз в лесополосу? Не может быть!
— Оля? — спросил он. — Оля Ряхова? Ты? Господи, что с тобой случилось? Ты... ты как здесь оказалась? Зачем ты пришла? Что тебе нужно?
— Что со мной случилось? — переспросила Оля, и её губы растянулись в кривую усмешку. — А ты не догадываешься, Максим Сергеевич? Ты, который всё просчитываешь, всё предвидишь? Жизнь со мной случилась. А ты, я смотрю, тоже не в лучшей форме, — она окинула мужчину взглядом, в котором проглядывалось торжествующее удовлетворение. — А знаешь ли ты, Максим Сергеевич, что у нас с тобой сын есть? Помнишь, как я тебе сказала, что беременна, а ты на меня заорал и велел избавиться? Помнишь, как я по лесу бежала, а ты даже искать меня не стал, просто уехал и оставил меня одну?
Максим, который уже хотел вытолкать её из машины, вдруг замер, услышав её последние слова. Сын. Она говорит о сыне, о том самом ребёнке, которого она, по его настоянию, должна была... который, как он думал... Господи, да что же она такое говорит? Какой ещё сын? Какой общий сын, о котором он не знал? Ведь она же тогда, в лесу, после того как он наорал на неё, она же...
— Что ты такое говоришь, Оля? Какой сын? Ты же должна была избавиться от ребенка.
— Я не сделала аборт. Я его родила, Максим Сергеевич. Родила одна, в чужой квартире, без врачей, без помощи. А потом, когда он родился, этот маленький, кричащий комочек, я... я взяла его, завернула в простыню и... и отнесла к роддому, понимаешь? Отнесла и оставила там, в коробке из-под сока, на крыльце. Потому что я была одна, у меня не было ничего, ни денег, ни жилья, ни работы. Он плакал, а я убежала.... В ту ночь в этом роддоме рожала твоя жена. Она родила мертвого младенца и заменила его на моего. На нашего с тобой... Все эти годы вы растили моего сына!
Максим слушал её, и слова эти не укладывались в его сознании, не хотели складываться в какую-то логическую картину. Он тряхнул головой, провёл рукой по лицу, будто пытаясь стряхнуть с себя это наваждение, этот кошмар.
— Ты врёшь, — выдохнул он. — Ты всё это выдумала, Оля. Ты... ты пьяна, ты не соображаешь, что говоришь. Какой ещё ребёнок? Какая коробка? Я не верю тебе, слышишь, не верю! Это невозможно! Тамара бы... Тамара никогда бы на такое не пошла! Она бы не смогла, она бы... она мать моего сына, она...
— Миша мой сын! — перебила его Оля, и в её тёмных, безумных глазах, загорелся такой торжествующий огонь, что Максим, не договорив, замолчал, уставившись на неё с открытым ртом. — Тамара родила мёртвого и подменила его живым, который оказался у неё под рукой. Тем самым, которого я, обезумевшая, оставила у дверей роддома в ту мартовскую ночь.
Максим смотрел на неё, и всё, что она говорила, казалось ему безумным бредом, плодом воспалённого алкоголем воображения. Но одновременно, где-то в самой глубине его сознания, что-то щёлкало и перед его мысленным взором вдруг всплывали, одно за другим, картинки, которым он раньше не придавал им значения. Вот Тамара, только что вернувшаяся из роддома, такая бледная, такая измученная, но в то же время какая-то отстранённая, будто её мысли были где-то далеко. Когда она берёт на руки Мишу в её взгляде нет тепла и нежности. Есть настороженная отстранённость, будто она боится прикоснуться к этому ребёнку, будто он для неё чужой. Спустя несколько месяцев её отношение к мальчику вдруг меняется, становится почти гипертрофированно-заботливым, будто она пытается загладить свою вину, свою первоначальную холодность, убедить себя и всех вокруг в том, что она любящая, заботливая мать.
— Ты не веришь мне? — спросила Оля, видя его замешательство. — Ты думаешь, я всё это выдумала? А я, может, доказательства имею, Максим Сергеевич. Я человека знаю, который ребёночка вашего хоронил, знаю, где его могила, знаю, какой номер на кресте. Я знаю санитарку, которая мою коробку подобрала и отдала твоей жене. Я могу всё это доказать, если надо. Ваш с Тамарой сын, которого ты даже не видел, лежит в безымянной могиле, как собака, без имени, без памяти!
— Ты всё это выдумала. Это чушь собачья! — заорал Максим, и голос его, срывающийся на хрип, разнёсся по тесному салону автомобиля. — Тамара бы никогда так не поступила! Она бы не смогла! Слышишь, не смогла бы! Похоронить нашего... похоронить ребёнка как безымянного, как какого-то... ты не знаешь Тамару, она не такая, она бы никогда...
— А вот смогла! — тоже закричала Оля. — Смогла, Максим, ещё как смогла! Она это сделала, понимаешь, сделала! Я знаю санитарку, которая мою коробку подобрала, которая моего мальчика отдала твоей бессовестной жене, чтобы та выдала его за своего! Вы отобрали, отобрали у меня моего сына, вы оба, ты и она. А сами живёте здесь, в этой роскоши, в этом доме, ни в чём себе не отказываете...
Она говорила, и слова её лились сплошным, неостановимым потоком полным ненависти.
— Вы отобрали, отобрали, — продолжала кричать Оля. Она уже не смотрела на Максима, а оглядывала салон его автомобиля, который был для неё символом роскоши. — А ты, ты, Максим, даже не знаешь, что твой сын лежит в безымянной могиле, под номером четыреста двадцать семь, на самом дальнем участке кладбища, среди таких же забытых, никому не нужных покойников!
— Ты врёшь, — прошептал Максим. Голос его вдруг сел. — Врёшь, Оля. Не может этого быть. Тамара не такая. Она бы... она бы не смогла. А ты... тебе просто деньги нужны, да? Деньги тебе нужны на выпивку?.
— Деньги? — переспросила Оля. — Деньги, Максим Сергеевич, это, конечно, хорошо, деньги, они, знаешь ли, лишними не бывают. Особенно когда у тебя нет ни кола, ни двора, ни работы, ни даже нормальной крыши над головой, чтобы приклонить голову. Но я, может, не только за деньгами пришла. Я хочу, чтобы справедливость восторжествовала. Чтобы вы все ответили за то, что сделали, чтобы вы знали, что я, Оля Ряхова, мать того самого мальчика, который сейчас живёт в вашей квартире и носит вашу фамилию, и что я имею на него не меньше прав, чем твоя бессовестная жена, которая своего родного ребёнка закопала, как котёнка, а моего украла!
— Да что ты такое несёшь?! Какая ещё справедливость? Какая такая мать? Если ты говоришь правду, то ты вышвырнула своего ребёнка в картонной коробке! Да кто тебе поверит, Оля, кто тебе поверит?
Максим смотрел на Ольгу, и в голове его билась одна мысль, пока ещё неоформившаяся, но уже набирающая силу, уже заставляющая его сердце биться чаще, а дыхание перехватывать. А что, если это правда? Что, если Оля говорит правду? Что, если Миша на самом деле сын этой... этой? И Тамара совершила это чудовищное, немыслимое преступление? Тогда у него, у Максима, есть теперь рычаг, есть инструмент, с помощью которого он может заставить Томку делать всё, что он захочет? Вернуть деньги, вернуть квартиру, вернуть работу, вернуть свой статус, вернуть свою жизнь обратно?
Мысль эта, циничная, расчётливая, вдруг вытеснила все остальные. Он перевёл дыхание, провёл рукой по лицу. В его глазах, только что растерянных, загорелся хищный огонёк.
— Ну, хорошо, — наконец выдохнул Максим, и голос его, только что срывающийся на крик, вдруг стал деловым. — Ну, хорошо, Оля. Вот ты говоришь, что у тебя есть какие-то доказательства, что ты знаешь какую-то санитарку, которая может это подтвердить. Так, допустим. Ну, поехали к ней, поехали к этой твоей санитарке. Показывай, куда ехать. Пусть кто-то адекватный подтвердит твои слова.
— Поехали, — кивнула Ольга. — Только сначала в вино-водочный заскочим.
НАЧАЛО ТУТ...
ПРОДОЛЖЕНИЕ ТУТ...