За баней снова зазвенела вода, хотя родник под старым склоном давно засыпали глиной и щебнем. Таисия стояла у окна в сером кардигане, держала телефон двумя руками и впервые за много лет сама позвонила Лидии первой.
Лидия не сразу поняла, что в трубке слышит не голос матери, а тонкий, ровный перезвон капель. Он шёл откуда-то сбоку, будто телефон лежал на подоконнике, а женщина только на миг взяла его в ладони.
— Приезжай.
— Ночью?
— Сейчас.
Лидия села на край стула, посмотрела в тёмное окно кухни и привычно потёрла безымянный палец правой руки. На плите остыл чайник. На столе лежали распечатки из института, которые она весь вечер складывала для Юны. До весны оставалось уже совсем мало, а денег всё равно не хватало.
— Что случилось?
В ответ снова пошла вода. Не плеск, не шум, а тихое звяканье, будто кто-то ронял стеклянные бусины в жестяную миску.
— Ты только ничему сразу не верь, — сказала Таисия и положила трубку.
Юна вышла из комнаты в зелёной парке, ещё не до конца проснувшаяся, с резинкой на запястье и телефоном в руке.
— Бабушка?
— Да.
— Едем?
Лидия кивнула.
— Сейчас?
— Сейчас.
Дочь не стала расспрашивать. Она быстро собрала волосы в хвост, сунула в рюкзак зарядку, бутылку воды, папку с документами и уже в дверях сказала:
— Я знала, что с продажей дома всё не кончится так просто.
Дорога до деревни тянулась в темноте, как мокрая лента. Снег по обочинам осел, потемнел, у канав стояла талая вода. Фары выхватывали чёрные ветки, мокрые столбы, редкие окна. Лидия вела молча. Юна один раз включила музыку и сразу выключила. В машине было слышно, как шуршит вентиляция и как в термосе на заднем сиденье перекатывается крышка.
Дом встретил их жёлтым окном и запахом сырой золы. На крыльце стояли старые калоши, перевёрнутое ведро и щётка для снега, хотя снега уже почти не было. Таисия открыла не сразу. Пока щёлкал замок, Лидия успела дважды промахнуться ключом мимо кармана куртки, будто и руки были не её.
Мать стояла на пороге бледная, с косой через плечо. Один верхний пуговицы на кардигане не хватало, и Лидия почему-то первым делом заметила именно это.
— Замёрзли? Проходите.
— Ты звонишь среди ночи, — сказала Лидия, не снимая куртки. — Я еду сюда и с порога слышу воду. Что мне надо понять?
Таисия отступила в сторону.
— Руки вымой. И чайник сейчас поставлю.
Юна сняла парку, огляделась и чуть прищурилась.
— За баней?
Мать резко подняла на неё глаза.
— Не ходи туда.
— Почему?
— Потому что говорю.
Вот в этом была вся Таисия. Коротко. Ровно. Будто каждое слово прошло через сито, и лишнее в нём не задержалось. Лидию это раньше только злило, а в последние годы ещё и утомляло. Когда человек отвечает так всю жизнь, ты уже и сам начинаешь говорить обрубками, чтобы не тратить силы на длинную фразу, которая всё равно упрётся в стену.
На кухне горела одна лампочка. Клеёнка в красный цветок давно потускнела. У печки сушились варежки, хотя никто из них уже не носил такие. От чайника пошёл пар. И всё было бы как всегда, если бы не этот звук. Тонкий. Настойчивый. Словно под домом кто-то не спал и всё переливал воду из ладони в ладонь.
— Родник же закрыли, — тихо сказала Лидия.
Таисия не ответила. Только сильнее разгладила край фартука.
Юна первая не выдержала.
— Бабушка, ты нас сюда для чего вызвала? Чтобы чай выпить?
— Не говори так.
— А как мне говорить? Ты сама сказала ехать.
Лидия открыла шкаф, достала кружки. Одна из полок была пустой. Скатерти, банки с крупой, коробки из-под обуви — всё уже лежало по сумкам. Дом готовили к продаже вторую неделю. В первый раз за всю зиму им казалось, что вопрос решён. Лидия нашла покупателя. Юна выбрала общежитие. Таисия даже не спорила. И вдруг этот звонок.
— Утром посмотрим, — сказала мать. — Сейчас темно.
— Я и в темноте вижу дорогу, — отозвалась Юна.
— Не надо.
— Почему не надо?
— Потому что вода своё найдёт, а человек не всегда.
Лидия медленно повернулась. Эту фразу она знала с детства. Её говорили в доме, когда хотели что-то закрыть. Не объяснить, не обсудить, а именно закрыть. И сейчас старое выражение прозвучало так, будто его достали с самого дна шкафа.
Она поставила кружки на стол.
— Мама, хватит. Либо ты говоришь, либо я иду туда сама.
Таисия подняла голову. В её лице на миг мелькнуло что-то беспомощное, и от этого Лидии стало не по себе.
— Я потому и позвонила, что одна уже не могу.
Этого хватило, чтобы до утра никто больше не спорил.
Спали они мало. Лидия лежала в своей бывшей комнате под тяжёлым ватным одеялом и смотрела на штору, которая шевелилась от сквозняка. За стеной ворочалась Юна. В кухне раз в час постукивала крышка на чайнике. И всё это время из темноты с той стороны дома шёл тихий перезвон воды.
Утро было серым, влажным и будто недосказанным. За баней земля почернела, осела. Под склоном, где сорок с лишним лет назад засыпали родник, теперь светлела узкая лунка. В ней дрожала вода. Не бурлила, не била вверх, а шла ровно, чисто, как будто и не было всех этих лет.
Юна присела первой.
— Здесь камень качается.
— Не трогай, — почти шёпотом сказала Таисия.
Но было уже поздно. Юна поддела плоский камень пальцами, и он сдвинулся. Из-под него показалась выцветшая синяя лента, мокрая от глины. Лидия почувствовала на губах железистый привкус, хотя ничего не пила. Таисия сделала шаг, ещё шаг, а дальше будто приросла к месту.
Юна потянула ленту на себя. Из сырой земли вышел свёрток: письма в промокших конвертах и эмалированная кружка с голубым сколом на краю. Та самая. Лидия уставилась на неё так, словно увидела из детства дверь, которую давно заколотили досками. Кружка стояла у них в серванте, когда она была маленькой. Ей не разрешали брать её в руки. Таисия говорила: это не для тебя.
— Дай сюда, — глухо сказала мать.
Юна не отдала.
— Зачем ты это спрятала?
— Дай. Слышишь?
— Нет.
Лидия взяла у дочери кружку. Холодная, мокрая, тяжёлая. Скол на краю всё такой же. В детстве она водила по нему пальцем, и мать сразу отнимала посуду. Почему? Просто нельзя, и всё. Сколько таких нельзя накопилось у неё к сорока трём? Сколько вещей в доме жили без объяснения, только под запретом?
— Письма чьи? — спросила она.
Таисия закрыла глаза на секунду.
— Домой пойдём.
— Нет, — ответила Лидия. — Сначала ты скажешь.
— Не здесь.
— Почему? Потому что вода услышит?
Юна резко выпрямилась.
— Мам, давай читать.
На кухне конверты разложили на клеёнке. Бумага пахла сыростью, старым шкафом и чем-то ещё, что Лидия не сразу узнала. Так пахли её школьные тетради, найденные в сундуке: пыль, чернила и жизнь, которую на годы закрыли крышкой.
Почерк на первом конверте был женский, быстрый, с сильным наклоном. На обороте стояло одно слово: Тае. Не маме. Не Тасе. Тае.
Лидия провела пальцем по буквам.
— Кто так тебя называл?
— Раньше звали, — сказала Таисия.
— Кто?
Ответа не было.
Юна аккуратно вскрыла уголок. Из письма выпала маленькая фотография. На ней стояли две молодые женщины у колодца. Одна — Таисия, почти неузнаваемая, тонкая, с длинной косой и прямым взглядом. Вторая смеялась, чуть повернув голову в сторону. На обороте, размокшем и почти стёртом, всё же читалось имя: Мила. И дата: май 1983.
Лидия села.
— У меня нет тёти Милы.
— Есть, — сказал с порога скрипучий голос.
Все обернулись. В дверях стояла Евдокия с орешниковой тростью и клетчатым платком на плечах. Она вошла так, будто её никто и не думал приглашать.
— Когда вода выходит, и старое шевелится, — сказала она, снимая галоши. — Я уж поняла, что у вас тут сегодня тишины не будет.
Юна подвинула ей табурет.
— Вы знали?
— Знать мало. Надо ещё носить. А я ношу давно.
Таисия отвернулась к окну. Лидия вдруг заметила, как мелко у матери дрожат пальцы. Не вся рука, а только пальцы, которыми она обычно разглаживала фартук, ставила чашку, поправляла занавеску. Такая дрожь бывает не от холода.
— Читайте, — сказала Евдокия. — Раз уж нашли.
Первое письмо было коротким. Мила писала, что добралась до областного центра, сняла угол, устроилась в ателье и скоро приедет. Просила не сердиться и не закрывать на неё дом. Просила беречь кружку. Писала, что у воды ей всегда легче думалось, и потому она взяла кружку к роднику в тот день, когда уезжала. Последняя строка почти расплылась: Скажи ей, что я вернусь за голосом, когда научусь говорить прямо.
— Ей? — спросила Лидия. — Кому ей?
Евдокия поставила трость к стене.
— Не торопись. Слова и без того много лет в тесноте лежали.
Во втором письме Мила благодарила Таисию за фотографию. Писала, что всё время носит её с собой. Спрашивала, как идёт весна дома, звенит ли ещё вода за баней и привыкла ли девочка к белой шапочке с завязками.
Лидия резко подняла голову.
— Какая девочка?
Юна медленно перевела взгляд на бабушку.
Таисия села за стол, но глаза не подняла.
— Читай дальше.
Лидия не узнала свой голос:
— Почему ты говоришь мне читать дальше? Почему не отвечаешь сама?
— Потому что если сейчас начну, собьюсь.
Вот так. Одной фразой. Без защиты. И это было едва ли не хуже всего.
До полудня они прочли семь писем. Не по порядку. Те, что лучше сохранились. Из них выходила история, похожая на плохо зашитый шов: чуть потяни — и нитка пойдёт вся.
Весной восемьдесят третьего младшая сестра Таисии, Мила, вернулась в деревню уже с младенцем на руках. Отца ребёнка в письмах не было вовсе. Ни имени, ни намёка. Была только спешка, стыд перед людьми, усталость и повторяющаяся просьба: Дай мне время. Я устроюсь и заберу её. Только не давай никому чужому.
Лидия читала, и в голове одна за другой вспыхивали вещи, которые раньше лежали по разным углам памяти.
Ей всегда говорили, что она родилась слабой и потому не любила громких слов. Но почему тогда в свидетельстве, которое мать однажды показала ей мельком, дата выдачи была слишком поздняя? Почему у Евдокии в сундуке нашлась распашонка с чужими инициалами? Почему в детстве, когда Лидия плакала, Таисия иногда почти шёпотом говорила не Лида, а Лилечка? Она ведь никогда не любила уменьшительные.
Юна смотрела то на мать, то на бабушку.
— То есть вы хотите сказать, что это была ты? Та самая девочка в шапочке?
Лидия опустила письмо.
— Я не знаю.
— Уже знаешь, — сухо сказала Евдокия. — Просто до языка ещё не дошло.
Следом они нашли письмо, в котором Мила писала не о себе, а о доме. О яблоне за сараем. О скрипе калитки. О том, как у воды звенят комары в июне. И Лидия вдруг поняла, что так человек пишет не о месте, где был случайно. Так пишут о том, что носят внутри каждый день.
— Почему она не приехала? — спросила Юна.
Таисия глотнула чай и поставила кружку мимо блюдца. Глухой стук отозвался у Лидии под рёбрами.
— Приезжала.
— Когда?
— Два раза.
— И?
Мать провела ладонью по клеёнке.
— Первый раз я её не пустила в дом. Во второй она сама не вошла.
Юна резко отодвинула табурет.
— Бабушка, это уже не молчание. Это совсем другое.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь. Если бы знала, сказала бы раньше.
Лидия подняла руку.
— Юна.
— Что Юна? Ты видишь, что тут лежит?
Она видела. И даже больше, чем дочь. Она видела молодую Таисию, которой было двадцать четыре. Видела ребёнка на руках. Видела деревню, где каждый чужой взгляд липнет к коже. Видела младшую сестру, которая то ли уехала спасать себя, то ли и правда хотела сначала встать на ноги. А ещё видела женщину, оставшуюся в доме с чужим младенцем и собственной пустой жизнью. Видела — и от этого не становилось легче.
Днём пришёл покупатель дома. Лидия встретила его у ворот, извинилась и сказала, что сегодня смотреть не надо. Он пожал плечами, сел в машину и уехал. Юна всё это время стояла на крыльце, обхватив себя руками. Таисия из кухни за ними не вышла.
К вечеру в доме стало тесно, будто стены подвинулись ближе. Евдокия перебирала письма, сушила их между листами старой газеты и то и дело бурчала себе под нос:
— Я говорила, что так нельзя. Говорила ведь. Но кто меня слушал тогда?
— А сейчас кто слушает? — спросила Юна.
— Сейчас вода слушает. Ей тоже наскучило ждать.
Лидия нашла ещё один конверт, самый плотный, почти не пострадавший. Он лежал отдельно, перевязанный той же синей лентой. На обороте не было даты, только имя: Лиде.
Пальцы сразу стали неловкими. Будто не она держала бумагу, а бумага держала её.
— Открой, — сказала Юна.
— Нет.
— Почему?
— Не сейчас.
— Мам.
— Я сказала нет.
Юна сжала губы. Таисия медленно подняла глаза, и в них впервые было не уклонение, а усталое согласие с тем, что этот разговор всё равно дойдёт до конца.
— Это письмо для неё, — тихо сказала мать. — Пусть решит сама.
Лидия положила конверт на пустую полку серванта. Подальше от стола. Подальше от рук. Подальше от воды, которая к вечеру зазвучала ещё явственнее, словно подмерзшая за ночь земля окончательно отпустила её.
За ужином никто почти не ел. Остывший суп был солоноватым, хлеб сухим. Юна ходила по кухне кругами. Евдокия дремала на стуле, уронив подбородок на грудь. Таисия сидела у окна и смотрела во двор.
— Ты всё это время знала, что я не твоя дочь по бумагам? — спросила наконец Лидия.
— По бумагам ты моя.
— Я не про бумаги.
— Я знаю.
— Тогда почему?
Таисия долго молчала. Так долго, что Юна уже шагнула к двери, будто не могла больше выносить эту вязкую паузу.
— Потому что я взяла тебя на руки и уже не смогла отдать, — сказала мать. — Вот и всё.
— Всё?
— Для меня тогда — всё.
Лидия встала. Куртка висела на спинке стула. Она попыталась застегнуть молнию и не попала бегунком внизу, потом ещё раз, и ещё. Юна подошла ближе, но не коснулась.
— Ты куда? — спросила она.
— В город.
— Ночью?
— Да.
— И что это изменит?
Лидия опустила руки.
Ничего. Это не изменит ни письма, ни кружку с голубым сколом, ни женщину у окна, которая всю её жизнь была матерью и вдруг за один день стала ещё и сторожем чужой правды. Ничего не изменит. Но стоять на месте тоже было невозможно.
Она сняла куртку и снова повесила её на стул.
— Дом пока не продаём, — сказала она. — Не сегодня.
Юна кивнула, и в этом кивке было столько облегчения, что Лидия отвернулась.
Ночью ей не спалось ещё сильнее, чем в первую. Она вышла на кухню, налила себе воды и увидела, что конверт с её именем исчез.
Юна сидела у окна, поджав ногу под себя. Лампа горела вполсилы. На столе лежало вскрытое письмо.
— Ты что сделала?
Дочь подняла голову. Глаза у неё были сухие, но лицо совсем белое.
— Прочитала.
— Юна!
— Ты бы ещё день ходила вокруг него. Или два. Или месяц. А тут уже нечего ходить.
Лидия подошла, взяла листок. Почерк был тот же. Быстрый. Сильный. Будто женщина, писавшая эти строки, боялась, что рука не успеет за мыслями.
Лида, если это письмо дошло до тебя, значит, вода снова вышла. У нас с нею один нрав: нас можно надолго закрыть, но не навсегда. Я не знаю, как ты меня назовёшь, и назовёшь ли вообще. Я давно перестала просить вернуть тебя мне. Это слово я потеряла ещё в тот год. Но я прошу другого: не живи внутри чужой тишины. Тая любила тебя так, как умеет не каждая. А я всё эти годы любила тебя издали и за это не прошу ни прощения, ни права. Только правду. Если захочешь, адрес есть у Евдокии. Если нет, я приму и это. Но пусть у тебя будет своё имя внутри.
Лидия перечитала дважды. Следом ещё раз. Буквы поплыли не от слёз — их не было, — а от того, что она слишком близко поднесла бумагу к лампе.
— Адрес у Евдокии? — спросила она.
Юна кивнула.
— Она жива?
— Да.
Лидия медленно села.
Слово жива заняло в кухне так много места, что всё остальное на миг стало меньше: стол, лампа, стекло, синяя лента, руки Юны. Где-то далеко за стеной шла вода.
— Почему ты не сказала сразу? — выдохнула она, уже зная, что вопрос адресован не дочери.
Таисия стояла в дверях. Она, видимо, слышала всё с первой строки. Свет падал ей на щёку, и Лидия впервые увидела, как сильно мать постарела не за годы, а за эту одну ночь.
— Потому что если бы сказала сразу, ты бы не дослушала, — ответила она.
— А сейчас?
— Сейчас, может, и дослушаешь.
Они вышли за баню втроём. Юна шла следом, не вмешиваясь. Ночь была сырая, мягкая. Земля под ногами пружинила. Вода в лунке светлела даже без фонаря.
Таисия остановилась у самого края.
— Я знала, что Мила вернётся. Не сразу. Но знала. Она всегда возвращалась ко всему, что любила. К дому. К яблоне. К этой воде. И к тебе бы вернулась. Но в тот год я уже назвала тебя своей внутри. Это не по бумаге было. Не от людей. Это я сама так решила. Сразу, как только взяла тебя.
Лидия стояла, обхватив себя руками.
— Значит, ты просто забрала меня у своей сестры?
— Я сказала ей: устройся. Дай мне месяц. Она уехала. Через месяц прислала письмо. Потом ещё. А я всё думала: ещё немного, ещё пусть подрастёт, ещё пусть привыкнет. А там уже и слово застряло. Как это сказать? Как вынуть у себя изо рта двадцать лет молчания? С чего?
— С правды.
— Да. Но я не смогла.
Вода негромко звенела о камень.
Юна опустилась на корточки, коснулась пальцами мокрой глины и сразу отдёрнула руку. Холод был резкий, почти светлый.
Таисия продолжала, глядя не на дочь, а в тёмную лунку:
— Когда Мила приехала первый раз, ты спала после жара. Я не пустила её к тебе. Сказала: не надо рвать ребёнка. А на самом деле боялась другого. Боялась, что ты откроешь глаза и потянешься не ко мне. Вот и вся моя правда. Не большая, не красивее чужой. Простая. Я жадничала.
Лидия закрыла лицо ладонью и тут же опустила руки. Хотелось уйти, хотелось остаться, хотелось задать сразу десять вопросов и ни одного не произносить. Голос пришёл только со второго раза.
— А она? Она знала, что ты прячешь письма?
— Догадалась не сразу. Следом уже поняла. Перестала писать часто. Через Евдокию только адрес передавала. Раз в несколько лет. А прошлой осенью прислала последнее. Сказала: если вода снова пойдёт, больше не молчи.
— Почему именно вода?
Евдокия, которая, оказывается, тоже вышла во двор и стояла у изгороди, ответила раньше Таисии:
— Потому что родник закрыли в тот самый год. Мужики сказали: пользы от него мало, только берег плывёт. А Мила перед отъездом сказала: увидишь, вода своё возьмёт. Долго, да возьмёт. Так и вышло.
Лидия присела у края лунки. Пахло мокрым мхом, железом и сырой землёй. Вода шла чистая. Не слишком сильная, не широкая. Но и не робкая. Будто всё это время знала, где выход.
— Я всё детство думала, что ты меня просто не любишь так, как другие любят своих детей, — сказала она тихо. — Не обнимаешь лишний раз. Не говоришь длинно. Не спрашиваешь. Только кормишь, укрываешь, следишь, чтобы сапоги были сухие. Я думала: ну вот такая мне досталась мать.
Таисия опустилась рядом, прямо в грязь, не замечая ни кардигана, ни подола юбки.
— А я любила тебя так сильно, что всё время боялась сказать лишнее. Будто от слов ты могла от меня отойти. Дура была. И старая дура сейчас.
Юна подняла голову.
— Не надо сейчас так.
Таисия кивнула.
— Не надо. Верно.
Молчание стало другим. Уже не тем, которое давит сверху, а тем, в котором у каждого наконец находится место для своего голоса.
Лидия смотрела на воду и вдруг вспомнила совсем мелкую вещь. Ей лет шесть. Весна. В доме пахнет мокрой шерстью и дрожжевым тестом. Таисия ставит на стол миску с пирогами, а в сенях кто-то кашляет. Лидия бежит к двери, но мать мягко и крепко берёт её за плечи и уводит в комнату. Тогда ей сказали: просто женщина с улицы спросила дорогу. Теперь было ясно, что это была не женщина с улицы.
— Адрес правда у Евдокии? — спросила она.
— Правда, — ответила старуха. — В Бежецке она. Шьёт до сих пор. Руки у неё золотые. И письмо твоё ждет не первый год, думаю.
— А ты почему молчала?
— Потому что не мой был час. Я и без того влезла тогда, где не звали. Но одно скажу: две матери у человека бывают не по книжке, а по жизни. Одна дала имя телу, другая дала дому голос. Ты уж сама разбирай, как это носить.
Юна поднялась.
— Мам, поедем к ней?
Лидия не ответила сразу. Она взяла старую эмалированную кружку, сполоснула её в роднике. Голубой скол блеснул во тьме. Вода в кружке дрожала мелко, как живая нить.
— Не сегодня, — сказала она. — Сегодня я сначала тут дослушаю всё до конца.
И они дослушали.
Под утро сидели на кухне. Не как раньше. И не как чужие. Евдокия вынула из кармана сложенный вчетверо листок с адресом. Таисия сама налила Лидии чай в ту самую кружку, прежде вымытую до блеска. Юна записала номер электрички, которая шла через райцентр на Бежецк. За окном серело. Дом, который ещё вчера казался закрытым, медленно наполнялся обычными звуками: скрипом половицы, крышкой на кастрюле, шорохом пакета с хлебом.
Лидия вдруг поняла, что больше не хочет уезжать отсюда в обиде. Не сегодня. Обиду она и так носила долго, только без имени. А теперь имя у неё появилось. Не одно. Сразу несколько. И с каждым надо было научиться жить.
Юна взяла письма, разложила по датам.
— Смотри, — сказала она. — Тут между ними большие перерывы. Но про тебя она пишет в каждом.
Лидия кивнула.
— Я вижу.
— И что ты чувствуешь?
Она задумалась. Вопрос был простой. Ответ — нет.
— Пока будто тесно внутри. Но уже не пусто.
Таисия сидела напротив, с кружкой в ладонях, и впервые не прятала взгляд.
— Лида.
— Что?
— Если захочешь поехать к ней без меня, езжай. Если захочешь со мной, поедем вместе. Если не захочешь совсем, я приму. Только больше не буду решать за тебя.
Лидия долго смотрела на мать. На складки у глаз. На седую косу. На руки, которые всё время были рядом с ней: держали ложку, застёгивали пуговицы, гладили школьный фартук, укрывали на ночь, отдёргивали от края колодца, ставили таз с тёплой водой, когда она возвращалась с улицы промокшая до колен. Эти руки жили в её памяти раньше всех слов. И теперь, после всей правды, они не стали чужими.
— Со мной, — сказала она.
Таисия закрыла глаза и кивнула.
День прошёл в мелкой домашней работе. Вынесли коробки из сеней. Разобрали полку в серванте. Пересмотрели фотографии. На одной Мила и правда была почти такой же, как Лидия в молодости. Такой же овал лица. Такой же разрез глаз. Юна то и дело подносила снимок к матери и усмехалась:
— Ну теперь хотя бы ясно, откуда у нас упрямство.
— Оно у вас у всех от Евдокии, — буркнула Таисия.
— А вот это уже похоже на правду, — отозвалась старуха и впервые за всё время коротко рассмеялась.
К вечеру снег у забора совсем осел. Из-под земли вышла прошлогодняя трава. Родник за баней звучал уже не как знак беды и не как чужой шёпот. Просто шёл. Так, как и должен идти.
Лидия взяла кружку и вышла одна. Воздух был прохладный, с запахом сырой коры и талой земли. Она присела у воды, опустила кружку в лунку и посмотрела, как на эмали дрожит свет.
За спиной хрустнула ветка. Юна подошла молча и села рядом.
— Ты уже решила, как будешь её называть? — спросила она.
Лидия покачала головой.
— Нет.
— И не надо сразу.
— Да.
Они посидели ещё немного. Вода касалась края кружки тихо, почти бережно.
Юна протянула ладонь.
— Дай мне.
Лидия передала ей кружку. Дочь отпила, поморщилась от холода и улыбнулась.
— Вкусная.
— Всегда такая была, — сказала Лидия.
Она произнесла это без спора с собой. Без оглядки. Будто и вправду знала давно, только всё не решалась признать.
Из дома вышла Таисия. Постояла у калитки, не приближаясь. Вечерний свет лёг ей на плечи, и она вдруг показалась Лидии не большой, не грозной, не виноватой, а просто женщиной, которая однажды выбрала сердцем и всю жизнь платила за этот выбор молчанием.
Лидия поднялась, подошла к ней и молча вложила в руки кружку.
Таисия взяла её обеими ладонями, как что-то хрупкое.
— Замёрзнешь, — сказала она.
— Не замёрзну.
— Тогда стой.
Они стояли рядом и слушали воду. Та же баня. Тот же склон. Та же кружка с голубым сколом. Но теперь Лидия уже не спрашивала, чья это вода.