***
***
Единственный, у кого не получалось жить по-прежнему, был Митрич.
С утра, едва заря занялась над крышами и петухи, перекликаясь, оповестили деревню о новом дне, он засобирался на рыбалку. Дело привычное, любимое, то, что умел он лучше всех в округе. Митрич снасти проверил, крючки перебрал - его крючками завидовали все мужики: каких только у него не было, из самого лучшего железа, тонкие, прочные, с хитрым загибом, чтобы рыба садилась и не срывалась. Морды (плетёные корзины-ловушки) тоже осмотрел, поправил, где надо, и, довольный, закинул за спину котомку с нехитрым припасом.
Шёл он к реке знакомой тропой, вдоль которой каждую кочку знал, каждый куст, каждую ветку. Утро обещало быть добрым: туман стелился над водой молочной пеленой, рыба играла у самой поверхности, выпрыгивала, сверкая чешуёй на солнце, так и просилась в руки. Митрич даже заулыбался, предвкушая богатый улов.
Он опустил морды в самых уловистых местах, там, где омут закручивался воронкой, где рыба любит стоять, где всегда, с его малого детства, попадалось больше всего. Закинул Митрич три удочки, на разную глубину, на разную наживку, чтобы наверняка. Уселся на бережке, стал ожидать, поглядывая на поплавки.
Время шло, солнце поднялось выше, разогнало туман, пригрело. Рыба вокруг плескалась: крупная, жирная, то там, то тут выпрыгивала из воды, играла, будто дразнила, а на крючок ни одна не клюнула, все рядом плавали, словно не видели наживку.
Митрич начал нервничать, перекинул удочки на другое место, сменил наживку, забросил подальше. Поплавки стояли ровно, не дёргались, не уходили в глубину. Будто и не было там никакой рыбы, будто вода, которая всегда кормила его, вдруг стала пустой, мёртвой, чужой.
К полудню он не выдержал, полез проверять морды. Вытащил первую — пусто, вторую — пусто, третью, самую большую, ту, что ставил в самом надёжном месте, — пусто. Чисто, как вылизано. Даже самой мелкой рыбёшки, даже пиявки, даже водоросли, что обычно цепляются за прутья, ничего. Гладкие, чистые прутья, будто только что сплетённые.
Митрич стоял на берегу, смотрел на пустые морды, на реку, где рыба играла, сверкая боком, на свои крючки, которые прежде никогда не подводили, и в голове его ворочалась одна и та же мысль. Вспомнились слова той девки, Машки, приёмыша Варвариного. Как смотрела она на него тогда, во дворе, и говорила:
- Нет тебе больше ни воды, ни рыбы, ни лесных даров.
И глаза её сверкнули зелёным, таким, что до сих пор мороз по коже.
Он сплюнул, перекрестился, отгоняя наваждение.
— Тьфу, — сказал он в голос, чтобы слышать самого себя, чтобы увериться, что всё — пустое, всё бабьи выдумки. — Что её слово против слова Божия? Схожу в церковь, помолюсь, и как рукой снимет.
Впервые с малолетства, с тех пор как отец взял его в первый раз на реку, Митрич возвращался домой без улова. Корзины пустые, удочки сухие, настроение хуже некуда. Дома он долго сидел на лавке, не раздеваясь, глядя в одну точку, и чем больше думал, тем сильнее разгоралась в нём злоба.
Собрался Митрич в церковь. До вечерней службы ещё было время, но он пришёл пораньше, чтобы застать отца Михаила одного. Свечи поставил, помолился, долго стоял перед иконами, шевеля губами, стараясь, чтобы мысли его были чистыми, а сердце смиренным.
Отец Михаил вышел из алтаря, увидел его, кивнул. Митрич подошёл, зашептал, оглядываясь по сторонам, будто боялся, что кто-то услышит:
— Батюшка, грех на мне. Ведьма там одна, Машка, дочка Варварина, наговорила на меня. Она слово своё колдовское сказала, и теперь у меня рыба не ловится, ни одной с утра. И хозяйство, чувствую, пойдёт прахом. Сама, поди, и зайти сюда боится, в храм-то Божий, потому и колдует, и людей портит.
Отец Михаил выслушал, не перебивая. Лицо его оставалось спокойным, только брови чуть сдвинулись к переносице. Когда Митрич закончил, священник помолчал, глядя на него в упор, и сказал негромко, но твёрдо:
— Не надо наговаривать, Митрич. Маша и вся семья Варвары и Глеба - одни из самых усердных прихожан в нашем приходе. Ходят на все службы, исповедуются, причащаются. И никогда, слышишь, никогда я от них худого слова не слышал, ни о ком. А вот ты, — голос его стал строже, — ты, выходит, в язычество веровать начал, словам колдовским веришь, вместо того чтобы на Бога уповать. Ворожбы боишься больше, чем греха. Пост тебе на неделю, строгий. И чтение молитв три раза в день, утром, в полдень и вечером. Чтобы память к Богу пришла, а не к бабкиным сказкам.