Часть 11. Глава 69
– Вчера в столовой, – начал Романцов без предисловий, глядя прямо в глаза Соболеву, – капитан Бушмарин нанес мне публичное оскорбление, ударив латексной перчаткой по лицу. Обстоятельства ты, думаю, уже слышал.
Соболев кашлянул в кулак, отвел взгляд. Он действительно слышал. Медсестры, присутствовавшие в столовой в тот самый день и час, после уже успели рассказать всем, смакуя детали. И теперь весь госпиталь обсуждал, выстраивая предположения.
– Слышал, Олег Иванович, – глухо сказал Соболев. – Безобразие, конечно. Капитан совершил серьёзный проступок. Но вы же понимаете, Лавр – хирург талантливый, но горячий, как турецкий кофе. Думаю, он и сам уже пожалел...
– Не надо мне рассказывать про его таланты, Дмитрий, – перебил Романцов, и в голосе его прорезался металл. – Талант не дает права безнаказанно хамить и распускать руки. Тем более, – он гордо приосанился, – в отношении старших по званию. И ты это знаешь не хуже меня. Такое в армии вообще недопустимо!
Он замолчал, давая словам осесть. Затем медленно, чеканя каждое слово, произнес:
– Я принял решение. Я вызываю капитана Бушмарина на дуэль.
Соболев замер. На его лице, повидавшем за свою жизнь немало, отразилось неподдельное изумление. Он даже привстал со стула, словно ослышался.
– На... что? – переспросил он, хотя прекрасно расслышал.
– На дуэль, – повторил Романцов, и в его глазах не было ни тени сомнения или безумия. Только спокойная, ледяная решимость. – И я хочу, чтобы ты стал моим секундантом.
Соболев выдохнул, откинувшись на спинку стула. Он потер переносицу, где еще сохранялся след от защитных очков, которые он носил во время операций.
– Олег Иванович, – начал военврач, подбирая слова, как дозировку медикаментов, когда не слишком уверен в анамнезе. – Послушайте, ну какая может быть дуэль? Мы, во-первых, в зоне боевых действий. Мы подчиняемся приказам, у нас устав, нормативно-правовые акты и прочее. Во-вторых, как вы себе это представляете? Ведь если дойдет до... – он показал глазами на потолок, –всем мало не покажется. Ну, а если прольется кровь или, не дай Бог, летальный исход, то это будет квалифицировано уже не дисциплинарный проступок, а как уголовщина. Как в прошлом говорили, трибунал и расстрельная статья.
– Значит, нужно сделать так, чтобы никто ничего не узнал, – решительно произнес Романцов твёрдым голосом. – Всё должно пройти по правилам дуэльного кодекса. Тихо. Без лишних свидетелей. Как в старые добрые времена.
Соболев покачал головой. Он считал себя человеком современной эпохи, где окопная правда и полевая хирургия существовали в тесной связке, где жизнь и смерть были не абстрактными понятиями, а ежедневной рутиной. Дуэль в прифронтовом госпитале казалась ему диким анахронизмом, чем-то из романов XIX века, не имеющим места в реальности, где над головами летают дроны, управляемые по оптоволоконным кабелям или сигналами со спутников, и каждую минуту кто-то умирает по-настоящему.
– Дима, – голос Романцова стал тише, но от этого не менее весомым. – Ты меня знаешь несколько лет. Я не истерик, не самодур. Ты думаешь, мне самому эта затея кажется нормальной? Но пойми: если промолчу, если спущу всё на тормозах, то перестану быть командиром. Не по приказу, а по сути. Для себя самого. И для таких, как этот... Бушмарин. Он не просто меня ударил. Он поднял руку на систему. Ту самую, на чем всё держится. И если я сейчас не отвечу по-мужски, а не по-писарски, то грош цена моему авторитету.
Он встал, подошел к Соболеву и сел на край стола напротив него.
– Поэтому я спрашиваю тебя не как начальник, а как офицер офицера. Как мужчина мужчину. Ты согласен быть моим секундантом?
Соболев молчал долго. Может быть, минуту, может быть, две. Романцов не торопил. Он видел, как в голове майора идет борьба: рассудок, привыкший к осторожности и порядку, сражался с чем-то другим – с пониманием, с уважением, с тем негласным кодексом, который был сильнее любого устава.
– Вы твердо в этом уверены? – наконец спросил Соболев, поднимая глаза на полковника. Взгляд его был тяжел.
– Никогда и ни в чем в жизни не был так уверен, как в этом, – ответил начальник госпиталя без колебаний.
Соболев вздохнул, глубоко, всей грудью. Вздох человека, который делает шаг в пропасть, зная это, но не имея сил остановиться.
– Ну хорошо, – сказал он, вставая. – Тогда я пойду к Бушмарину. Узнаю, готов ли он... и кто будет его секундантом.
– Ступай, – кивнул Романцов, возвращаясь на свое место за столом. – Потом мне обо всем доложишь.
Соболев уже взялся за ручку двери, когда полковник остановил его:
– Постой.
Военврач обернулся.
– Остался еще один невыясненный вопрос, – медленно произнес Романцов, и в его голосе вдруг проскользнула странная, почти неуместная нотка иронии. – На чём биться будем?
Соболев облегченно выдохнул, словно этот вопрос был самым простым из всех.
– Ну, не на шпагах же! – воскликнул он, и на его усталом лице впервые за весь разговор промелькнуло подобие улыбки.
– Вот именно, – кивнул Романцов, и уголки его губ тоже дрогнули в усмешке. – Тут таких не найти. Да и фехтовать я не умею, честно говоря. А уж капитан наш – хирург, его инструмент – скальпель, а не рапира. Не на скальпелях же нам драться в конце концов. В этом деле он из меня окрошку сделает. Поэтому поступим по-старинке. Я не буду спрашивать Бушмарина, какой тип оружия он предпочитает.
Олег Иванович открыл сейф, достал «Макарова» и положил его на стол. Пистолет смотрелся на полированной столешнице чужеродно, угрожающе, но в то же время как-то буднично, словно канцелярская принадлежность.
– Возьмем наше табельное оружие, – сказал Романцов. – Зарядим по одному патрону. И все решится.
Соболев посмотрел на пистолет, потом на полковника. Он вдруг остро, до рези в глазах, осознал, что этот разговор – не игра, не спектакль, не попытка запугать или порисоваться. Романцов говорил абсолютно серьезно. И от этого на душе стало по-настоящему муторно.
– Хорошо, – глухо сказал Соболев. – Я обо всем договорюсь, товарищ полковник, – и вышел из кабинета.
***
Военврач Соболев пересекал территорию госпиталя медленно, словно неся на плечах непомерную тяжесть. Мартовский ветер гнал по земле пожухлые с прошлой осени листья, подсохшие после того, как под жарким солнцем сошли сугробы. Где-то далеко тяжело ухала артиллерия – глухие, вязкие звуки, от которых, казалось, вибрировала сама земля. Здесь, в госпитале, к ним привыкли, их почти не замечали, как не замечают тиканья часов. Но сейчас Соболев слышал каждый разрыв. Ему казалось, что они отсчитывают время, отпущенное до чего-то неотвратимого.
Он качал головой, идучи по бетонной дорожке. «В какой бредовой затее мне приходится участвовать», – думал, и эта мысль билась в его голове в такт шагам. Военврач пытался найти способ отказаться, но каждый раз натыкался на непреодолимую стену. Романцов – не просто начальник. Он командир воинской части. В любой другой ситуации отказ от выполнения приказа повлек бы за собой немедленные и тяжелые последствия. Здесь же приказ был... необычным. Незаконным, если уж быть до конца честным. Но в армии существует железное правило, которое Соболев усвоил, как только надел погоны: приказы сначала выполняют, а потом, если останутся силы и возможность, опротестовывают. А отказ от выполнения приказа в боевой обстановке – это трибунал. Формально – да, они в зоне боевых действий.
«Но ведь это же безумие, – твердил про себя Соболев, минуя приземистое здание прачечной. – Два офицера, два врача, будут стрелять друг в друга из табельного оружия. И кто-то из них, возможно, лишится жизни или здоровья. А может, и оба. И все это из-за дурацкой резиновой перчатки».
Он вспомнил Бушмарина. Лавр Анатольевич за короткое время стал в госпитале фигурой знаковой. Его золотые руки, способные выделить осколок из печени, зашить разорванную аорту, сделать то, что казалось невозможным, обрастали легендами. Но вместе с талантом в нем уживался и взрывной, несдержанный характер и манеры гусара рубежа XIX и ХХ столетий. Капитан не терпел возражений, особенно когда речь шла о его пациентах.
Соболев не раз был свидетелем его перепалок с другими военврачами по поводу эвакуации раненых, сроков операций, распределения медикаментов. Это же касалось и Романцова, – между ними почти сразу словно чёрная кошка пробежала. Как хозяин госпиталя, Олег Иванович требовал порядка и соблюдения регламентов. Бушмарин же считал, что в нынешних условиях главное – спасать жизни, а не сидеть на табуретке ровно. Конфликт тлел. Перчатка стала лишь искрой.
Военврач вошел в хирургический корпус. Дежурная медсестра молча кивнула и, видимо, хотела что-то сказать, но Дмитрий прошел мимо, не глядя. Он знал, где искать Бушмарина. Капитан сейчас, скорее всего, в послеоперационной.
Так и оказалось. Лавр Анатольевич склонился над солдатом с перебинтованной головой. Его усы топорщились, пальцы работали быстро, ловко, без лишних движений. Увидев Соболева в дверях, Бушмарин на секунду замер, но тут же продолжил, делая вид, что не придал значения.
Заведующий хирургией терпеливо ждал, прислонившись к косяку. Он смотрел, как Бушмарин заканчивает перевязку, что-то негромко говорит раненому, легонько хлопает его по здоровому плечу и выпрямляется.
– Господин майор, – Бушмарин подошел, снимая перчатки. В его голосе не было и тени вчерашней бравады. Он выглядел усталым, под глазами залегли темные круги, а взгляд был настороженным. – Что-то случилось? Экстренная операция?
– Нет, Лавр Анатольевич, – ответил Соболев, глянув на его ладони и машинально подумав, каково было вчера Романцову. – Нам нужно поговорить. Наедине.
Бушмарин пожал плечами и пошёл за Соболевым в его кабинет.
– Я слушаю, – сказал капитан, закрывая дверь и прислоняясь к ней спиной.
Соболев помедлил. Он еще раз взвесил все «за» и «против», но понимал: слово уже сказано, решение принято вышестоящим начальником, и он, по сути, лишь передаточное звено. Хотя ещё был шанс всё исправить.
– Я пришел к вам по поручению полковника Романцова, – начал он официальным, сухим тоном.
Бушмарин усмехнулся.
– Что, его высокоблагородие господин полковник решился-таки меня на губу посадить? Или выговор в личное дело влепить? – он говорил вызывающе, но Соболев чувствовал: за этой бравадой скрывается напряжение. Вчерашний поступок, видимо, уже успел отозваться в душе капитана неприятным осадком.
– Ни то, ни другое, – спокойно ответил Соболев. – Полковник Романцов считает, что нанесенное ему оскорбление не может быть смыто обычными дисциплинарными мерами. Он вызывает вас на дуэль.
Бушмарин смотрел на него, не веря своим ушам. Его лицо медленно менялось: от удивления к изумлению, от изумления – к странному, опасному веселью, которое Соболев плохо понимал.
– На дуэль? – переспросил Гусар, и в его голосе зазвучали нотки, похожие на смех. – Господин майор, вы не шутите?
– Я не шучу, Лавр Анатольевич, – твердо сказал Соболев. – Полковник абсолютно серьезен. Он ждет ответа: принимаете ли вы вызов. И если принимаете, то желает знать, кто будет вашим секундантом. Я, к вашему сведению, согласился исполнить эту миссию для Олега Ивановича.
Бушмарин отвернулся к окну, за которым серое небо сливалось с деревьями. Он провел рукой по своим гусарским усам.
– Великолепно! – протянул капитан, не оборачиваясь. – Олег Иванович, значит, решил сыграть по-крупному. Не ожидал. Честно говоря, думал, он просто наорет, может, рапорт накатает. Струсит. А он... – Бушмарин покачал головой. – А он, оказывается, с характером.
– Так что мне передать? – спросил Соболев, хотя ответ уже почти знал.
Бушмарин резко развернулся. В его глазах больше не было веселья. Там горел холодный, расчетливый огонь азарта, который Дмитрий часто видел в операционной, когда капитан брался за самое безнадежное дело.
– Передайте, что вызов принимаю, – сказал Бушмарин, и голос его прозвучал твердо и спокойно. – Раз уж Его высокоблагородие желает по совести и чести, так тому и быть!
– Тогда, – Соболев выдержал паузу, – кто будет вашим секундантом, господин штабс-капитан? – он употребил это старинное обращение намеренно, вложив в него легкую, почти незаметную иронию. Или проверку.
Бушмарин нахмурился. Вопрос был неожиданным. Секундант должен быть человеком, которому доверяешь, который не испугается и сохранит тайну. Кого позвать? Кто согласится? В госпитале все друг у друга на виду, лишние разговоры ни к чему.
В этот момент дверь ординаторской приоткрылась, и в щель просунулась голова Дениса Жигунова.
– Привет коллегам! Не помешал? Или у вас тут таинственное рандеву? – насмешливо поинтересовался он.
– На ловца и зверь бежит, – неожиданно сказал Бушмарин. – Заходи, у меня к тебе разговор.
Жигунов вошел, недоуменно оглядываясь. Он уже был в курсе вчерашнего происшествия – медсестры рассказали всем, кто был в отделении, смакуя детали, словно это было захватывающее кино. И сейчас, видя вместе Бушмарина и Соболева, почувствовал неладное.
– Денис, – Бушмарин говорил прямо, глядя в глаза коллеге. – Ты слышал, что вчера произошло в столовой?
Гардемарин кашлянул, покосился на Соболева, но кивнул.
– Слышал, Лавр Анатольевич. Все слышали.
– Вот и хорошо, – Бушмарин усмехнулся. – Значит, не надо тратить время на объяснения. Полковник Романцов вызвал меня на дуэль. Я вызов принял. Мне нужен секундант. Ты согласен?
Соболев, стоявший до этого безучастно, внутренне напрягся. Он ожидал, что Бушмарин будет думать, советоваться, возможно, попросит его самого стать секундантом с обеих сторон, что было бы абсурдно. Но то, что капитан предлагает эту роль Жигунову, было, с одной стороны, логично – Денис свой, неболтливый, – а с другой – пугало. Гардемарину бы оперировать, а не в дуэльных историях участвовать. Он совсем недавно избежал очень большой проблемы, а теперь мог вляпаться в новую.