Часть 11. Глава 68
Латексная перчатка, наполненная невесомым, но унизительным хлестким ударом, опустилась на лицо Романцова, словно мокрая тряпка, которой в бане охаживают разомлевшего любителя попариться. Но здесь не было ни жара, ни расслабленного удовольствия. Был запах типичной столовой, который намертво въедается в стены любого заведения общепита, от уличных забегаловок до (правда, намного реже, но тоже случается) шикарных ресторанов.
Первые секунды мир для полковника сузился до одной единственной точки – пульсирующей, красной, бьющейся где-то в висках набатным колоколом. Он слышал, как кровь шумит в ушах, заглушая приглушенный говор в столовой, звон ложек и чей-то сдавленный, тут же остановленный усилием воли кашель.
Зрение прояснилось, и первое, что увидел Олег Иванович, это гусарские усы Бушмарина. Они, старательно подстриженные и завитые, иссиня-чёрные, холёные, торчали вверх, придавая лицу капитана наглое, почти вызывающее выражение, которое лишь усиливалось бесшабашным блеском его глаз. Но в позе Лавра Анатольевича не было спонтанности. О, нет, в глазах его читался не испуг, не азарт, а холодное презрение и, кажется, ещё азарт.
Романцов медленно поднес руку к лицу. Кончики пальцев коснулись влажного, липкого следа. Он посмотрел на них, потом на перчатку, валяющуюся на столе рядом с его недопитым какао. Желтоватый латекс лежал, словно сброшенная кожа, вызывая внезапную, животную брезгливость. Внутри всё кипело. Первое желание, первобытное, чистое и не замутненное рассудком, было до омерзения простым: вскочить, схватить этого наглеца за грудки и бить что есть силы по этой наглой физиономии, пока усы не окрасятся кровью, пока сам не выдохнешься или пока его не оттащат. Но следом, накатывая ледяной волной, пришло другое чувство – куда более сильное и опасное, чем гнев. Позор.
Пока Олег Иванович думал, как поступить, Гусар вышел из столовой.
Спустя несколько мгновений после этого полковник выпрямился во весь рост, доставая салфетки из стакана, и принялся стирать с лица следы унижения. Именно в этот момент он и обратил внимание на взгляды. Они прожигали его со всех сторон. Повариха Маруся, замершая с половником в руке, военврач из терапевтического отделения, забывший про свой остывающий суп, и даже уборщица, протиравшая пустой столик, не говоря уже об остальных, – все они смотрели на него.
В их взглядах Романцов не увидел жалости или сочувствия. Там было то, что заставило желваки на его скулах заиграть тугими узлами. Интерес. Самый обычный, практически животный: что сделает начальник госпиталя? Сотрет с лица оскорбление и сделает вид, что ничего не случилось? Или покажет характер?
Романцов промокнул щеку, затем старательно протёр подбородок. Он аккуратно, почти педантично, побросал использованные салфетки на поднос, не убирая за собой посуду с остатками какао, что было ему несвойственно – обычно он требовал порядка от других и соблюдал его сам. Но сейчас этот маленький акт небрежности был едва заметным, но красноречивым жестом: ему сейчас было наплевать на порядок.
Губы Олега Ивановича превратились в тонкую нитку. Он поправил куртку, одернув её, повёл плечами, распрямляя грудь, чтобы ни одна складочка не выдавала его смятения. Затем бросил короткий, ледяной взгляд на Марусю, которая, чуть склонив голову набок, с широко распахнутыми глазами ожидала продолжения. «Вот же…» – мысленно обругал её Романцов, развернулся и, чеканя шаг, в полной тишине вышел из столовой. Никто не посмел даже пискнуть или пошевелиться.
Вернувшись в кабинет, полковник приказал помощнику ни с кем не соединять и заперся на ключ. Сначала просто стоял посреди комнаты, прикрыв глаза, пытаясь унять крупную дрожь, которая лишь теперь, когда остался один, начала его колотить. Потом, подчиняясь механическому движению, подошел к железному сейфу, вмонтированному в стену. Колесико замка сухо щелкнуло сухо. Тяжелая дверца открылась. Взгляд полковника упал на «Макарова», лежащего на верхней полке, рядом с двумя запасными обоймами и стопкой денежных купюр в конверте.
Прямо за ним, чуть глубже, поблескивала темным стеклом бутылка коньяка. Рука сама потянулась к ней. Он взял посудину, ощутив приятную тяжесть, подержал ее, глядя на прозрачный и такой притягательный янтарь жидкости. Мысль о том, чтобы плеснуть добрую половину в стакан, обжечь горло и затуманить рассудок, показалась полковнику невероятно сладкой. «Сейчас, – подумал он, – налью, бахну, и всё станет... проще».
Потребовалось огромное волевое усилие, чтобы этого не сделать. Бутылка с глухим стуком вернулась на место. Пальцы разжались. «Не время, – мысль пришла резкая, отрезвляющая. – Вот когда я решу вопрос с этим... надменным хлыщом, когда разотру его в пыль, тогда и можно будет накатить. А сейчас – нет. Теперь мне нужно иметь ясную голову».
Он закрыл сейф, провернул колесико. Вместо коньяка, подчиняясь иной, более трезвой потребности, включил электрический чайник. Пока вода закипала, сидел за столом, глядя в одну точку на столешнице, где еще виднелись микроскопические царапины. Мысли его текли медленно, но уверенно, выстраиваясь в стройные ряды, словно солдаты на плацу.
«Месть – это блюдо, которое едят холодным» – старая истина, где-то вычитанная, а где-то выстраданная за годы службы, пришла на ум первой. Горячность сейчас – главный враг. Если он сорвется, устроит разнос, начнет кричать и топать ногами, лишь даст Бушмарину то, чего тот, возможно, и добивается: подтверждение своей значимости, способности вывести начальника из себя, оскорбить и унизить безо всяких последствий. Потому что как говорят? Если ты кричишь в ответ на оскорбление, – значит, занимаешь слабую позицию. Нет. Это будет не просто месть, а натуральная экзекуция. Спокойная, выверенная, но вполне законная.
В чайнике щелкнул выключатель. Романцов механически высыпал в кружку пакетик «три в одном», залил кипятком, размешал. Сладкий ванильный запах ударил в нос, вызвав минутное отвращение, но он постарался не обращать внимание. Кофе был не для удовольствия, а для ритуала, для возвращения к привычной канве жизни, которая только что была так грубо повреждена. Полковник отхлебнул горячий приторный напиток и задал себе главный вопрос: что делать с капитаном Бушмариным?
Вариант «написать рапорт» отпал сразу, едва он успел его сформулировать. Обратиться к вышестоящему командованию? Потребовать дисциплинарного расследования и взыскания? Это означало вынести сор из избы, расписаться в собственном бессилии. Он представил, как генерал из штаба армии, которому он доложит о случившемся, будет читать рапорт. В его воображении возникало удивленно-брезгливое выражение лица, легкая усмешка, скрытая за дежурным сочувствием. «Ну, Олег Иванович, надо же, латексной перчаткой... А мы-то думали, у вас там, в госпитале, только скальпели да пинцеты в ход идут». Над ним будут ржать. Тихо или громко, в кулуарах и за спиной, но делать это станут все: от солдат в окопах до генералов в высоких кабинетах. «Полковник Романцов? А, тот самый, который получил по морде резинкой и побежал жаловаться?» Нет. Этого нельзя допустить.
Вариант «наказать собственными силами» – вызвать к себе, наорать, объявить выговор, поставить на вид – был не менее позорным. Во-первых, это выглядело бы как мелкая месть обиженной начальницы, а не как решение волевого командира. Во-вторых, Бушмарин – хирург от Бога. Формальное взыскание лишь добавит капитану ореола мученика, несправедливо гонимого самодуром-начальником. А авторитет Романцова, и без того пошатнувшийся от этого хлопка, рухнет окончательно.
Нет. Будет третий путь. И он вызрел в голове Олега Ивановича внезапно, как кристалл в перенасыщенном растворе. Полковник сам удивился этому решению, но, испытав это чувство, понял, что только так и нужно сделать. В его душе, в том месте, где много лет обитали выдержка, прагматизм и умение гасить любые эмоции (очень хорошо помогало в должности заведующего районной поликлиникой, когда приходилось иметь дело с людьми самых разных категорий, и чаще всего с нервными бабушками и психованными мамочками), вдруг взыграло ретивое. Не мальчишеское, нет, но злое, гордое, мужское. Он захотел принять вызов. Не как начальник, прячущийся за погонами и уставом, а как мужчина, чье достоинство было публично попрано.
Он включил ноутбук. Пальцы уверенно застучали по клавишам. Поисковый запрос был коротким: «Дуэльный кодекс». Сайты, которые он открывал, пестрели старинными гравюрами, терминами вроде «афель» и «рикошет», именами Пушкина и Дантеса, Лермонтова и Мартынова, Николая Гумилёва и Максимилиана Волошина, Ивана Тургенева и Льва Толстого. Романцов читал вдумчиво, словно изучал новую инструкцию по применению медпрепаратов. Условия, виды оружия, роль секундантов. Выяснил главное: дуэль – это ритуал, в котором все должно быть строго по правилам. И главная фигура после самих противников – секундант. Человек авторитетный, уважаемый, способный не только организовать поединок, но и, если потребуется, стать свидетелем и гарантом того, что все пройдет честно.
Романцов закрыл ноутбук и задумался. Кто? Кто из его подчиненных или почти равных по званию в госпитале способен взять на себя такую роль? Человек, который не испугается, не откажется, поймет мотивы и будет держать язык за зубами. Перебирая в уме лица офицеров, он остановился на одном. Дмитрий Соболев. Военврач, майор, заведующий хирургическим отделением. Человек солидный, рассудительный, не болтливый. И, что немаловажно, его авторитет в госпитале был непререкаем, слово – весомо. Он подходил идеально.
Полковник снял трубку внутреннего телефона. Набрал номер хирургического корпуса. Дежурная медсестра ответила мгновенно.
– Дмитрия Михайловича, – голос Романцова был ровным, лишенным каких-либо эмоций. – Пусть зайдет ко мне, как освободится. Срочно.
– Он в операционной, товарищ полковник, только начали... – начала было сестра.
– Я сказал: как освободится. Немедленно ко мне, – перебил начальник госпиталя и повесил трубку.
Ждать пришлось около сорока минут. Олег Иванович не сидел без дела: он открыл сейф, достал не коньяк, а свой «Макаров». Проверил магазин – полный. Покрутил пистолет в руке, рассматривая. Ещё ни разу не приходилось использовать в боевой обстановке. Разве что несколько раз ездил подальше стрелять по банкам и бутылкам. Давно это было… Потом убрал оружие обратно и принялся разбирать бумаги на столе. Это действие успокаивало.
Наконец, раздался стук.
– Да, войдите, – сказал Романцов, поправляя воротник.
В кабинет вошел Соболев. Он был в камуфляже, поверх которой накинул белоснежный халат. На лбу еще виднелась красная полоска от облегающей шапочки.
– Олег Иванович, звали? – спросил военврач, прикрывая за собой дверь.
– Присядь, Дима, есть серьёзный разговор, – Романцов указал на стул напротив. Голос его звучал спокойно, даже добродушно, что диссонировало с тем, что должно было последовать.
Соболев сел, вопросительно глядя на начальника. В его взгляде читалась легкая настороженность – слухи по госпиталю разлетаются быстро. Знал ли он уже о происшествии в столовой? Наверняка знал. В таких местах новости распространяются быстрее скорости света. На одном краю чихнёшь, на противоположном «Будь здоров» скажут.