— Еще на коленях ко мне приползешь! Да кому ты нужна, кроме меня? — голос мужа разрывал тишину спальни, отражаясь от стен, которые когда-то казались крепостью, а теперь превратились в клетку.
Женя замерла на секунду, сжимая в руке тонкий свитер, который только что аккуратно сложила в раскрытый чемодан. Спина одеревенела, пальцы побелели на серой шерсти. Она не обернулась. Не потому, что боялась — страх остался где-то там, в первых годах их брака, когда каждое громкое слово заставляло сердце ухать в пятки, а руки мелко дрожать. Сейчас в груди пульсировала холодная, тяжелая пустота. Такая же, как в этой комнате, где обои, выбранные ею шесть лет назад, теперь отклеивались от стен сырыми языками, а на подоконнике в банке из-под майонеза дымилась забытая сигарета.
— Ты слышишь меня?! — он сделал шаг вперед, и половица под его ногой жалобно скрипнула. — Я с тобой разговариваю!
Женя медленно выпрямилась. В окно спальни, выходящее во двор-колодец, пробивался серый утренний свет, делая и без того блеклую комнату похожей на фотографию, с которой выцвели все краски. На тумбочке у кровати стояла наполовину пустая бутылка дешевого пива, рядом — пепельница, полная окурков, и мятая пачка сигарет. Простыни не менялись, кажется, с прошлой недели, а может, и дольше. Женя перестала следить за временем, когда Димка принес домой второе предупреждение с завода.
— Ты что, оглохла? — его голос сорвался на хрип. — Собираешь шмотки? А на что жить собираешься? К кому пойдешь? К мамочке? Так она в своей однокомнатной тебя с твоей гордыней не примет, ты ж у нас принцесса!
Женя все же повернулась. Муж стоял в дверном проеме, широко расставив ноги, словно боялся упасть. Он был в той самой майке, которую носил уже третью неделю — серой, с вытянутым воротом и пятном от кетчупа на животе. Лицо его, еще пару лет назад красивое, с четкими скулами и ясными глазами, сейчас выглядело одутловатым, будто кто-то залил его водой изнутри. Щеки обвисли, под глазами залегли синие тени, а взгляд — тот самый взгляд, которым он когда-то смотрел на нее в ЗАГСе, — стал мутным и колючим.
— Дима, отойди, пожалуйста, — сказала Женя ровно. Голос не дрожал, хотя внутри все сжималось от желания закричать, забиться в истерике, швырнуть в него чем-нибудь. Но она знала: если начнет кричать — не уйдет. Снова пожалеет, снова поверит в обещания, снова останется.
— Ах, пожалуйста! — он скривился, передразнивая ее. — Какие мы вежливые стали! Шесть лет жили, а теперь — пожалуйста, отойди. А если я не отойду?
Он сделал еще шаг, и Женя инстинктивно отступила к окну, упершись поясницей в подоконник. Сердце забилось чаще, но не от страха перед ним — она знала, что до рукоприкладства он пока не доходил, только бил посуду и однажды высадил дверь в ванную. Сейчас ее пугало другое: его глаза. В них плескалось что-то темное, похожее на бездонную яму, куда он проваливался уже несколько месяцев, увлекая за собой и ее.
— Ты посмотри на себя, — продолжал он, кивая на чемодан. — Надумала уходить. А куда? Кто тебя ждет? Ты институт бросила, работы нормальной нет, друзей у тебя не осталось — сама же от всех отвернулась, думала, я тебе их заменю? Глупая баба!
Каждое его слово вонзалось в грудь, но не острой болью, а тупой, ноющей — такой, когда уже не кричишь, а просто ждешь, когда закончится. Женя смотрела на него и видела другого человека. Того, кто четыре года назад держал ее за руку в роддоме, когда она рожала, и плакал от счастья, когда сына вынесли из операционной. Того, кто три года назад стоял на коленях перед ее кроватью, когда у них случился первый серьезный скандал из-за его запоя, и клялся, что это в последний раз. Того, кто полгода назад, когда ее сократили с работы, сказал: «Не парься, я прокормлю». А потом его самого сократили. И началось.
— Дима, я ухожу, — повторила она, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Пожалуйста, не усложняй.
— Не усложняй! — он хохотнул, но смех вышел нервным, срывающимся на кашель. — Слышишь, какая умная! А кто меня кормить будет? А? Ты подумала? Я без работы, денег нет, в квартире бардак, а она — не усложняй!
— Я не обязана тебя кормить, — тихо сказала Женя. — Ты взрослый мужчина.
Слова вырвались раньше, чем она успела подумать. Она знала, что это будет ошибкой. Знала, что сейчас начнется.
— Что ты сказала? — его лицо побагровело, глаза сузились. — Взрослый мужчина? Это ты про меня? Это я, да, я взрослый мужчина, который тебя из дерьма вытащил! Ты забыла, где ты жила, когда мы познакомились? В общаге! В угловой комнате на четырех кроватях! А я тебя в эту квартиру привел, ремонт сделал, кольцо купил! А теперь — взрослый мужчина?
— Какой ремонт? — Женя вдруг почувствовала, как внутри поднимается волна горечи, которую она сдерживала так долго, что уже забыла, как это — выпускать ее наружу. — Ты поклеил обои в зале и считаешь это ремонтом? Я тут каждый угол своими руками мыла, каждую полку вешала, пока ты с друзьями пиво пил!
— А-а-а, заговорила! — он шагнул к ней, и Женя инстинктивно выставила руку вперед. — Заговорила, курица! Думаешь, если я сейчас не при деньгах, так ты меня унижать можешь? Да я для тебя, для тебя! Я на заводе горбатился, пока ты в декрете сидела! Я! А теперь ты нос воротишь!
— Я не ворочу нос, — Женя почувствовала, как к горлу подступает ком. — Я просто не могу больше так жить. Понимаешь? Не могу. Я устала.
— Устала она! — его голос сорвался на фальцет. — А я, думаешь, не устал? Меня с работы выперли, я каждый день ищу, а ты мне тут спектакли устраиваешь!
— Ты ищешь? — Женя не сдержалась, голос дрогнул, и слезы, которые она сдерживала так долго, наконец брызнули из глаз. Но она не вытирала их, пусть видит. — Ты три месяца лежишь на диване! Три месяца! Я с утра до ночи на двух работах пахала, чтобы мы не сдохли с голоду, а ты! Ты даже посуду за собой не мыл!
— Ах, посуду! — он схватил со стола кружку и швырнул ее в стену. Та разлетелась на осколки, оставив мокрое пятно на обоях. — Ты про посуду заговорила! Да я из-за тебя, из-за тебя! Если бы ты не ныла каждый день, я бы не запил!
Женя вздрогнула, но не отшатнулась. Она смотрела на осколки, разлетевшиеся по полу, и почему-то вспомнила их первую кружку — с надписью «Самая лучшая жена», которую он подарил ей на первое 8 Марта. Та кружка разбилась год назад, когда он, пьяный, задел ее локтем. Тогда она долго собирала осколки и резала пальцы, а он спал на диване и храпел.
— Ты всегда во всем винишь меня, — сказала она тихо, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — В том, что пьешь, что с работы выгнали, что денег нет. А я? Я что сделала? Я любила тебя. Я верила тебе каждый раз, когда ты обещал завязать. Я тащила на себе этот дом, пока ты лежал и смотрел телевизор.
— Любила? — он скривился, подходя к тумбочке и хватая бутылку. — Любила бы — не ныла! Любила бы — поддерживала! А ты? Ты как пиявка, ты высосала из меня все соки, а теперь уходишь!
Он отпил прямо из горла, и Женя увидела, как дернулся его кадык. В этом движении было что-то отчаянное, животное. Она вдруг ясно поняла: он не видит ее. Совсем. Он видит только себя, свою боль, свою обиду, свое падение. А она — просто декорация, фон, на котором разворачивается его личная трагедия.
— Дима, — она сделала шаг к чемодану, осторожно обходя осколки, — пожалуйста, дай мне собраться. Я уйду тихо, без скандала.
— Без скандала? — он поперхнулся пивом, закашлялся. — Ты бросаешь меня, после всего, и хочешь без скандала? А как же я? Как же я буду без тебя?
В его голосе вдруг прорезались плаксивые нотки, и Женя узнала этот тон. Сейчас начнется. Сейчас он будет плакать, просить прощения, обещать, что все изменится. Так было уже сто раз. И каждый раз она верила. Каждый раз оставалась. А через неделю все повторялось.
— Дима, пожалуйста, — она закрыла глаза, чтобы не видеть его лица. — Не надо. Не начинай.
— А что не надо? — он вдруг опустился на край кровати, и матрас жалобно скрипнул под его весом. — Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я не понимаю, во что превратился? Понимаю! Но я не могу! Я не могу сам!
Он уронил голову в ладони, и плечи его задрожали. Женя стояла, не двигаясь. Сердце разрывалось между желанием подойти, обнять, сказать, что все будет хорошо, и холодной, спасительной злостью, которая шептала: не ведись. Не ведись снова.
— Жень, — он поднял на нее мокрое лицо, и в этом взгляде было столько боли, что у нее защемило в груди. — Жень, ну куда ты пойдешь? Ну кто тебе нужен? Ты подумай. Тебе тридцать лет, образования нет, опыта никакого. Ты будешь мыть полы? Или за прилавком стоять за двадцать тысяч?
— Лучше мыть полы, чем жить в аду, — тихо сказала Женя.
— В аду? — он вскочил, и в глазах его снова зажглась злоба. — Это у нас ад? А что я тебе сделал? Я бил тебя? Я гулял? Я детей из дома выгонял? Я работал, пока мог! А теперь я больной, я без работы, а ты меня бросаешь! Ты хуже! Ты хуже всех!
— Ты не больной, Дима, — Женя покачала головой. — Ты пьешь. Каждый день. С утра до ночи. Ты не ищешь работу, ты не пытаешься, ты просто пьешь и злишься на весь мир.
— А что мне еще делать? — он развел руками, и в этом жесте было столько отчаяния, что Женя на секунду почувствовала себя палачом. — Меня вышвырнули с завода, где я пятнадцать лет отпахал! Пятнадцать! А они — сокращение, извините, Дмитрий Сергеевич. И что мне? Идти грузчиком? В мои-то годы?
— Тебе тридцать пять, — жестко сказала Женя. — Не семьдесят. Многие в твоем возрасте начинали с нуля и поднимались.
— Ах, многие! — он снова схватил бутылку, но пить не стал, только сжал горлышко так, что побелели костяшки. — Ты умная такая стала? Ты, которая институт бросила на втором курсе, потому что я сказал — зачем тебе эта экономика, ты ж моя жена, сиди дома?
Женя вздрогнула, как от пощечины. Это было больнее всего. Это был тот самый момент, который она прокручивала в голове сотни раз, просыпаясь по ночам и глядя в темный потолок. Она тогда послушала. Бросила учебу, потому что он сказал, что она ему нужнее дома. Потому что он обещал, что будет заботиться о ней. Потому что она любила.
— Да, я бросила, — сказала она, и голос ее зазвенел. — Потому что ты сказал, что я тебе мешаю, что я должна быть дома, что мужчина в семье — это ты. А потом, когда я хотела восстановиться, ты сказал, что у нас нет денег. А когда я нашла работу с гибким графиком, ты сказал, что я должна сидеть с ребенком. А когда ребенок пошел в сад, ты сказал, что работа у меня дурацкая, и чтобы я уволилась.
— И что? — он криво усмехнулся. — Я неправду говорил? Ты бы кем стала с этой экономикой? Продавщицей в ларьке?
— Я бы доучилась, — Женя почувствовала, как слезы снова текут по щекам, но теперь это были слезы злости. — Я бы получила диплом. Я бы работала. Я бы не стояла сейчас перед тобой, без копейки, без жилья, без ничего!
— А виноват кто? — он ткнул себя пальцем в грудь. — Я, да? Это я во всем виноват? А ты? Ты что сделала за эти шесть лет? Ничего! Ты просто ныла, жаловалась, пилила меня каждый день!
— Я растила сына! — выкрикнула Женя. — Я стирала, готовила, убирала, я тащила этот дом, пока ты лежал на диване! Я работала на двух работах, чтобы мы не умерли с голоду, а ты пропивал последние деньги!
— Ах, пропивал! — он швырнул бутылку в стену, и та разбилась, залив пол пивом и осколками. — Ты про деньги? А кто тебе квартиру дал? Кто? Моя мать! Мой отец эту двушку заработал! А ты пришла, как мышь, и уже нос воротишь!
— Я не ворочу нос, — Женя опустилась на колени перед чемоданом, потому что ноги вдруг перестали держать. — Я просто ухожу. Дай мне уйти.
Она стояла на коленях на полу, залитом пивом и усыпанном осколками, и вдруг поймала себя на мысли, что это очень похоже на метафору. Вся ее жизнь в этом браке — колени в осколках, попытки собрать что-то целое из того, что разбито чужими руками.
— Посмотри на себя, — его голос стал тише, но от этого не легче. — На коленях стоишь. А говорила — уйду. Кому ты нужна, такая гордая? Никому. Только мне. И я тебя никуда не пущу.
— Дима, — Женя подняла голову, и в ее взгляде было столько усталости, что он на секунду отшатнулся. — Я уйду. Сейчас или через час, но я уйду. Ты не можешь меня держать. Это не тюрьма.
— А что, если я не пущу? — он подошел к двери и встал, широко расставив руки, перекрывая выход. — Что тогда?
Женя медленно поднялась с колен. В колено впился маленький осколок, но она не обратила на это внимания. Она смотрела на мужа и вдруг ясно, до кристальной прозрачности, поняла: он не изменится. Никогда. Это не болезнь, которую можно вылечить любовью. Это не кризис, который можно переждать. Это он. Настоящий. И она прожила с этим шесть лет, надеясь, что увидит другого.
— Тогда я вызову полицию, — сказала она спокойно. — И скажу, что меня удерживают против воли.
Его лицо исказилось. Гнев, удивление, страх — все это смешалось в одну маску, которая на секунду сделала его похожим на испуганного ребенка.
— Ты? — голос его сел. — Ты вызовешь полицию? На меня?
— Да, — Женя достала из кармана джинсов телефон. — Я уже набрала. Осталось только нажать «вызов».
Она врала. На телефоне не было набрано ни одного номера. Но он не знал этого. Он смотрел на ее руку, и в его глазах отражалась паника.
— Ты... ты не посмеешь, — прошептал он, но руки опустил.
— Посмею, — Женя шагнула к нему, и он отступил на шаг. — Я много чего терпела, Дима. Но больше не буду.
Она прошла мимо него в коридор, и он даже не попытался ее остановить. Стоял, прислонившись к косяку, и смотрел, как она собирает с вешалки пальто, как застегивает пуговицы дрожащими пальцами.
— Жень, — окликнул он, когда она уже взялась за ручку входной двери. Голос его был чужим, сломанным. — А как же... как же я?
Она обернулась. В прихожей было темно, и его лица было почти не видно, только силуэт — большой, сгорбленный, жалкий.
— Ты справишься, — сказала она, и это прозвучало не как поддержка, а как приговор. — Ты взрослый мужчина.
Она открыла дверь и шагнула на лестничную площадку. Свежий воздух пахнул в лицо, и Женя жадно вдохнула его, чувствуя, как легкие наполняются чем-то новым, чистым, не отравленным запахом табака и пива.
— Приползешь! — донеслось из квартиры, когда она уже начала спускаться по лестнице. — Еще на коленях приползешь! Ты без меня пропадешь! Кому ты нужна, кроме меня!
Голос мужа звучал все тише, перекрываемый эхом подъезда. Женя шла вниз, пересчитывая ступеньки, и чувствовала, как с каждым шагом тяжесть уходит из плеч. Не вся, конечно. Оставалась еще — страх, неизвестность, пустота. Но было и другое: странное, давно забытое чувство, похожее на свободу.
На третьем этаже она остановилась перевести дух. Руки дрожали, ноги подкашивались. Она прислонилась к стене и закрыла глаза. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминаний, картинок.
Вот она, восемнадцатилетняя, стоит у входа в общагу, ждет его. Он подходит к ней с огромным букетом роз, и все девчонки завидуют. Вот они в ЗАГСе, он надевает ей кольцо и шепчет на ухо: «Теперь ты моя навсегда». Вот она, беременная, плачет на кухне, потому что он пришел пьяный и разбил тарелку, а потом утром принес цветы и сказал, что больше никогда. Вот она ночью бежит в аптеку за лекарством для сына, а он спит, и бутылка на тумбочке, и свет не горит. Вот она вчера вечером сидит на кухне, считает копейки, а он кричит из комнаты: «Жрать давай!»
— Хватит, — прошептала она вслух. — Хватит.
Она открыла глаза, оттолкнулась от стены и пошла дальше. Внизу, у подъезда, ее ждала Лариса — подруга, которая вчера, когда Женя позвонила и сквозь слезы сказала, что больше не может, ответила только: «Я заеду в восемь. Будь готова».
Лариса стояла у старого «Логана», курила, нервно стряхивая пепел на асфальт. Увидев Женю, она бросила сигарету и шагнула навстречу.
— Ну? — спросила она, вглядываясь в лицо подруги. — Живая?
— Живая, — Женя попыталась улыбнуться, но вместо улыбки получилась гримаса.
— Вещи?
— В чемодане. Я... я ничего больше не взяла.
— И правильно, — Лариса открыла багажник и забрала у нее чемодан. — Вещи — это наживное. Самое главное — ты.
Женя оглянулась на подъезд. В окне их квартиры, на третьем этаже, горел свет. Значит, он не лег. Значит, стоит у окна, смотрит. Или снова наливает.
— Садись, — Лариса открыла переднюю дверцу. — Поехали.
Женя села в машину. Дверь захлопнулась, отрезая звуки двора — лай собак, детский крик, далекий гул трамвая. Стало тихо. Она смотрела на панель, на плюшевого зайчика, висящего на зеркале, и не могла поверить, что это происходит на самом деле.
— Жень, — Лариса повернулась к ней, не заводя мотор. — Ты как? Только честно.
— Не знаю, — Женя провела рукой по лицу, и пальцы были мокрыми от слез, которых она даже не заметила. — Я... я ничего не чувствую. Пустота.
— Это нормально, — Лариса положила руку ей на плечо. — Шок. Завтра будет больно. А потом легче. Обещаю.
— Лар, а он прав? — Женя посмотрела на подругу. — Ну, что я никому не нужна? Что пропаду?
— Дура ты, — жестко сказала Лариса. — Это он пропадет без тебя. А ты... ты у меня еще всех удивишь. Помяни мое слово.
Она завела мотор. Машина дернулась и выехала со двора. Женя смотрела в боковое зеркало, где медленно исчезал ее дом. Девятиэтажка из серого кирпича, двор с качелями, на которых они качали сына, лавочка, где она когда-то кормила голубей с маленьким Сашкой. Все это становилось меньше, дальше. На светофоре Лариса повернулась к ней:
— Звонить ему не смей. Хоть бы он сто раз звонил. Поняла?
— Поняла, — кивнула Женя.
— И на дом не возвращайся. Ни завтра, ни через неделю. Дай себе время. Ты должна понять, кто ты без него.
— Я и сама не знаю, кто я без него, — тихо сказала Женя. — Шесть лет. Это много.
— Это не жизнь, — отрезала Лариса. — Это было существование. А жизнь только начинается.
Машина выехала на набережную. Вода в реке была серой, как и небо, но где-то на горизонте пробивался бледный луч солнца. Женя смотрела на него и вдруг почувствовала, что пустота в груди начинает медленно заполняться чем-то другим. Пока неопределенным, пока похожим на страх, но уже не тем, липким, который жил в ней все эти годы. А другим. Похожим на... надежду.
— Лар, — сказала она, не отрывая взгляда от окна. — А ты знаешь, что он сказал мне на прощание? Что я еще на коленях к нему приползу.
— Приползет он, — хмыкнула Лариса, сворачивая к своему дому. — Если вообще ползать сможет после того, как сам себя добивает.
— Знаешь, — Женя вдруг улыбнулась, и это была настоящая улыбка, пусть и сквозь слезы. — Я почему-то ему не верю.
— И правильно, — Лариса заглушила мотор. — Приехали. Добро пожаловать в новую жизнь.
Они вышли из машины, и Женя подняла голову к небу. Солнце наконец пробилось сквозь облака, и лучи его были теплыми, почти весенними, хотя на календаре был только февраль. Она вдохнула полной грудью, и в этот раз воздух не пах ничем, кроме свежести и далекого снега.
В квартире Ларисы пахло пирогами и чем-то домашним, уютным. Женя разулась, прошла на кухню и села на табурет, глядя, как подруга ставит чайник.
— Жить будешь у меня, — сказала Лариса, не оборачиваясь. — Сколько надо. Потом что-нибудь придумаем.
— Я работу найду, — тихо сказала Женя. — Я... я хочу что-то свое. Не знаю пока что, но...
— Найдешь, — Лариса поставила перед ней кружку с горячим чаем. — Ты у меня умница. Ты когда захочешь — горы свернешь. Я в тебя верю.
Женя взяла кружку в руки, согревая замерзшие пальцы. Чай был сладким, крепким, и от него разливалось тепло по всему телу. Она смотрела на пар, поднимающийся над кружкой, и думала о том, что сейчас он там, в той квартире, один. Пьет. Или уже спит. Или звонит ей, набирая ее номер снова и снова.
Телефон завибрировал в кармане. Женя достала его, посмотрела на экран. «Дима». Семь пропущенных за последние полчаса.
— Не бери, — сказала Лариса, глядя на нее поверх своей кружки.
Женя посмотрела на телефон, на подругу, на чай, на бледное солнце за окном. Внутри все сжалось, захотелось нажать на зеленую кнопку, услышать его голос, успокоиться, что он жив, что он...
Она нажала «отбой». И выключила телефон.
— Молодец, — кивнула Лариса. — Первый шаг.
— Я справлюсь, — сказала Женя, и в этот раз ее голос прозвучал твердо. — Я справлюсь. Без него.
Она отпила чай, и он показался ей самым вкусным в жизни. Потому что это был ее выбор. Ее решение. Ее новая жизнь, которая только начиналась здесь, на этой кухне, в этой кружке, в этом утре.
А там, в пустой квартире на третьем этаже, мужчина сидел на полу среди осколков, сжимая в руке телефон, который не отвечал, и бормотал в пустоту:
— Приползешь... обязательно приползешь... кому ты нужна, кроме меня...
Но слова его падали в пустоту, разбиваясь о стены, которые когда-то помнили смех и детский плач, а теперь хранили только тишину и запах перегара.
За окном занимался новый день. День, который ничего не обещал ни тому, кто остался в прошлом, ни той, кто ушла в неизвестность. Но неизвестность эта вдруг перестала пугать. Потому что неизвестность — это не приговор. Это возможность. А возможность — это шанс начать сначала. Там, где никто не скажет тебе: «На колени».
Женя допила чай, поставила кружку на стол и посмотрела на свои руки. Они были красными, шершавыми, с обкусанными ногтями — руки женщины, которая много работала и мало отдыхала. Но сегодня они не дрожали. Сегодня они были спокойны. И она знала: эти руки смогут многое. Построить, создать, заработать. Эти руки больше не будут собирать осколки, разбитые чужим гневом. Теперь они будут строить. Только для себя. И для сына, которого она заберет, как только встанет на ноги.
— Лар, — сказала она, поднимая глаза. — А давай я завтра пирогов напеку? Твоим рецептом. Давно хотела попробовать.
Лариса улыбнулась, и в ее улыбке было что-то теплое, материнское.
— Давай, — сказала она. — Испечем. А потом продавать будем. Я слышала, сейчас на домашнюю выпечку спрос большой.
— Продавать? — Женя удивилась.
— А почему нет? — Лариса пожала плечами. — Ты же вкусно готовишь. Лучше всех, кого я знаю. Может, это твое?
Женя задумалась. В голове вдруг что-то щелкнуло, как будто пазл встал на место. Пироги. Домашняя выпечка. Своими руками. Своими рецептами. Без начальников, без мужа, без приказов.
— А знаешь, — медленно сказала она. — А почему бы и нет?
За окном солнце наконец разорвало облака окончательно, и комната наполнилась светом. Желтым, теплым, обещающим.
Первый день новой жизни начался.
Продолжение здесь:
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)