Часть 11. Глава 67
Утро началось с того, что у доктора Званцевой свело ногу. Резкая, тянущая судорога, всегда приходящая не вовремя, вырвала ее из цепкого сна, заставив резко сесть на кровати. Она зашипела сквозь зубы, согнулась, с трудом дотягиваясь до онемевшей икры, и принялась растирать ее сухой, горячей ладонью. Живот, огромный и нелепый в этом стремительном движении, тяжело колыхнулся, мешая дышать.
– Маша? – голос Данилы был хриплым со сна, но в нем тут же прорезалась тревожная нотка, знакомая ей до боли. За эти недели он научился просыпаться от любого ее шевеления. – Что случилось? Опять нога?
Но Мария его уже не слышала. Судорога отпустила, оставив после себя глухую пульсацию в мышце, но на смену физической боли пришло другое, более острое и всепоглощающее чувство. За толстыми жалюзи на окнах угадывался серый, промозглый рассвет, который, пусть они в Петербурге, ощущался всё равно, как чужой. И вообще, вокруг по-прежнему была чужая, казенная квартира с мебелью, которую подбирали не они, с запахом других людей, въевшимся в обои, с этим гнетущим чувством временности, которое висело в воздухе плотнее, чем туман над Финским заливом.
Врач придерживала рукой округлившийся живот – привычный жест, ставший для нее почти рефлекторным. Там, под ладонью, тихо возился маленький человек, тот, кого Данила каждую ночь, поглаживая ее напряженную кожу, называл «китом» или «космонавтом», шепча какие-то невероятные истории о звездах и дальних странствиях. Эти минуты были единственным, что она любила в этом убежище. Но сейчас даже тепло его руки, которое женщина ощущала сквозь ткань сорочки, не могло ее удержать.
Мария резко, не по-беременному легко откинула одеяло и поднялась. Голова слегка закружилась, но она переждала пару секунд, опираясь на тумбочку, а затем уверенно направилась к шкафу. Ее шаги были твердыми, в них чувствовалась решимость, которая не оставляла места для возражений.
– Маша, что случилось? – повторил Данила, окончательно просыпаясь. Он приподнялся на локте, щурясь на ее фигуру в полумраке. Света она не включала, и он видел только ее силуэт: округлые плечи, неестественно выпирающий вперед живот, рассыпавшиеся по спине волосы.
Мария, не оборачиваясь, рванула в сторону дверцу встроенного шкафа. Та со скрежетом проехала по направляющим, нарушая утреннюю тишину.
– Собирайся, мы возвращаемся домой.
Данила сел на кровати. Сон как рукой сняло. Он потер лицо ладонями, пытаясь осмыслить услышанное, и непонимающе вскинул брови. В полумраке Мария этого не видела, но напряжение в его голосе стало ощутимым.
– Что значит – возвращаемся? – спросил Береговой медленно, словно проверяя, правильно ли расслышал. – Ты ведь знаешь, мы здесь живем не по своей прихоти. Нельзя домой. Это... это опасно. Левченко конкретно сказал: угроза сохраняется.
Мария достала чемодан, раскрыла, выдернула с полки стопку своего белья и, не складывая, бросила. Движения у нее были порывистые, почти злые.
– Даня, ты как думаешь, я рожать где должна? – она наконец повернулась к нему, и муж увидел ее лицо. Оно было бледным, но спокойным, только глаза горели тем особенным, жестким огнем, который появлялся у нее в моменты, когда она принимала окончательное решение.
– Ну как, где... – он замялся, подбирая слова. – В клинике имени Земского. Где же еще? Там лучшее перинатальное отделение в городе, там же Элли рожала…
– Ну, предположим, я тоже там рожу, – перебила Мария, взяв с полки его джинсы и не глядя швырнув их следом за бельем. – А дальше? Куда? Снова сюда? В эту... коробку?
Данила вздохнул. Он откинулся на подушку, глядя в белый, идеально ровный потолок, и вдруг тихо, с легкой, почти мальчишеской усмешкой пропел:
– Снова туда, где море огней, снова туда, с мечтою о ней...
Мария замерла на секунду, держа в руке его свитер. Она знала этот прием. Когда градус ее напряжения достигал предела, Данила всегда пытался сбить волну абсурдом, песней, неуместной шуткой. Обычно это срабатывало, разряжая обстановку. Но только не сегодня.
– Данила, – голос ее зазвенел, как натянутая струна. – Ты мне арией Мистера Икса голову не заморочишь, – она говорила твердо, чеканя каждое слово. – И голосом до Георга Отса тебе далеко. Я решила вернуться домой. А ты, если хочешь, можешь здесь оставаться. Ждать разрешения от твоих товарищей из «Конторы».
Она специально сказала «твоих», хотя знала, что это неправда. Куратор был общим, опасность – тоже. Но сейчас она чувствовала себя зверем, загнанным в клетку, и стремилась на свободу.
– Ты не можешь... – начал было он, но она его перебила, повысив голос.
– Еще как могу!
Мария с силой распахнула вторую створку шкафа, достала с верхней полки второй, меньший чемодан и принялась лихорадочно скидывать в него вещи. Свитера, брюки, его рубашки – все летело вперемешку. Она не хотела больше здесь оставаться ни минуты. Стены давили. Воздух казался спертым, несмотря на постоянно работающую вентиляцию. Ей хотелось домой, к своим запахам, стенам, кухне, где они с Данилой пили чай до полуночи, планируя будущее, которое вдруг стало таким зыбким. Где сохранялось так много приятных воспоминаний.
Данила, наконец, выбрался из кровати. Он подошел к ней сзади, положил руки на ее плечи, чувствуя, как напряжены мышцы.
– Милая, ну послушай, – мягко начал он, пытаясь развернуть ее к себе. – Я все понимаю. Мне здесь тоже... несладко. Но Левченко говорил о прямой угрозе. И не от какой-то абстрактной опасности, а от конкретных людей. Тех, кто...
– Ничего я слушать больше не хочу, – она стряхнула его руки, резко, почти грубо. – У нас с тобой есть квартира. Своя. Вот там мы и будем в полной безопасности, – она повернулась к нему, положив ладонь на живот, словно защищая ребенка своим телом. – Если кто-то нас пожелает охранять, пусть выставляет наряд, ставит под окнами танк, огораживает все колючей проволокой, делает что угодно. Но я здесь больше не останусь. Я не буду рожать в этой бездушной двушке, где даже гвоздя в стену вбить нельзя, потому что все казенное. Я хочу домой.
– Сейчас позвоню Элли, – нашел последний аргумент Данила, хватаясь за телефон. – Вот услышишь, что она скажет...
– Да хоть папе римскому звони! – отрезала Мария.
Данила растерялся. Элли Печерская, ее лучшая подруга, была тем самым непререкаемым авторитетом, который всегда помогал уладить споры. Если уж Мария не боялась гнева подруги и главврача, значит, дело действительно зашло слишком далеко. Обычно фраза «я скажу Элли» действовала безотказно, охлаждая пыл Званцевой. Но сейчас она даже не вздрогнула.
– Тогда я позвоню нашему куратору, – уже без прежней уверенности предложил он.
– И что он мне сделает? – Мария насмешливо изогнула бровь, продолжая утрамбовывать вещи. – Наручниками закует? К батарее прицепит?
Данила вздохнул. «Снова не угадал с методами воздействия», – с горечью подумал он. Эта женщина, его жена, всегда была непредсказуема, а сейчас, на последнем сроке, ее решимость граничила с упрямством, против которого были бессильны любые логические доводы.
– Ну давай хотя бы просто позвоню ему, сообщу... – предпринял он последнюю попытку.
– И нарвешься на длительные аргументы. Начнутся уговоры, встречи, «давайте обсудим». Нет. Мы ему записку оставим. На столе. Чтобы не искали раньше времени, – она захлопнула крышку чемодана и с усилием застегнула молнию. – Так ты будешь мне помогать или нет?
Данила посмотрел на ее разгоряченное лицо, на упрямо сжатые губы, на чемоданы, готовые к выходу. И в этот момент он понял, что спорить не просто бесполезно, а преступно. Она приняла решение. И где-то в глубине души даже испытывал облегчение. Этот дом, каким бы безопасным его ни считали люди из «Конторы», действительно тяготил. Чужой, стерильный, бездушный.
– Конечно, буду, – сдался он, поднимая руки в шутливом жесте капитуляции.
Собрались они быстро. Опыт переездов у них был. Причем недавно к ним добавился довольно опасный, когда они тайком сбежали из Норвегии. Спасибо Алексею Ивановичу Дорофееву, что помог с этим. По сравнению с тем марш-броском этот сбор был детской игрой.
Вещей на новом месте они не накопили. Совсем. Здесь все было казенным: постельное белье, полотенца, даже посуда. Своего у них было только немного одежды, ноутбук да несколько безделушек, которые Мария попросила ей купить, чтобы чувствовать себя уютнее. Поэтому они просто побросали одежду в чемоданы, переоделись в теплое – за окном с утра не переставая сыпал крупный, мокрый снег, превращая серый город в подобие черно-белой фотографии – и покинули квартиру.
На пороге Мария обернулась. Взгляд ее скользнул по гостиной с безликим диваном, по кухонному уголку с казенной техникой, по прихожей, где висело зеркало, в котором она видела свое отражение каждый день, не узнавая себя из-за отечности лица. Она быстро нацарапала на листке бумаги, оторванном от блокнота: «Уехали домой. Не волнуйтесь», и положила записку на видное место, придавив кружкой.
– Всё, – сказала она коротко и первой шагнула на лестничную клетку.
Такси вызывать не стали. Это было бы слишком предсказуемо. К тому же обоим, словно глоток свежего воздуха, хотелось обычной, нормальной жизни. За те месяцы, что пришлось провести безвылазно в этой квартире, они смертельно соскучились по городу, по шуму, по людям, по движению. Им казалось, что они стали призраками, запертыми в стеклянной банке, а мир за ее пределами живет своей настоящей жизнью.
Они ехали с удовольствием. Сначала на пузатом, громыхающем автобусе, который вез их к метро. Мария сидела у окна и смотрела, как мимо проплывают мокрые улицы, витрины магазинов, люди, спешащие по своим делам. В вагоне метро ей уступили место, и она благодарно кивнула молодому парню в наушниках, который тут же уткнулся в телефон. Данила стоял напротив, держась за поручень одной рукой, второй придерживая чемодан, и ловил на себе сочувственные взгляды пассажиров. Они выглядели как обычная семья, возвращающаяся из командировки или отпуска, и это ощущение нормальности было слаще любого обещанного покровителями комфорта.
От метро до дома шли пешком. Мария двигалась медленно, но уверенно, иногда останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Снег таял на ресницах, щекотал лицо. Она вдыхала влажный воздух, в котором смешивались запахи выхлопных газов, мокрого асфальта и жареных пирожков из ларька у перекрестка, и улыбалась.
– И что мы дальше будем делать? – спросил Данила, когда они подошли к подъезду своего дома. Он чувствовал неловкость, словно они совершили побег, и теперь нужно было определяться с дальнейшими действиями.
– Готовиться к рождению ребенка, дорогой, – ответила Мария, доставая ключи. – Или у тебя какие-то другие планы?
– Да, хотелось бы еще на работу поскорее вернуться, – признался Данила. – Не в смысле безопасности, а в смысле... ну, знаешь, чтобы не сидеть без дела. Да и тебе нужно в женскую консультацию, на учёт становиться. И тоже на работу, декретный отпуск оформлять.
– Верно, – кивнула Мария, вставляя ключ в замочную скважину. – Не хочу рожать в статусе беглянки.
Замок щелкнул, дверь со знакомым скрипом отворилась. Мария шагнула внутрь и замерла. В прихожей было темно и пахло пылью. Запах был густым, осевшим, каким-то забытым. Она включила свет. Квартира встретила их тишиной и запустением. В гостиной на подоконнике стояли засохшие цветы в вазе – Мария помнила, как поставила их в тот самый день, когда пришлось срочно уезжать. На журнальном столике лежала открытая книга, заложенная на середине. Пол был покрыт тонким, равномерным слоем пыли. Воздух казался спертым.
Данила прошел на кухню, открыл окно, впуская внутрь струю холодного, влажного ветра. Он огляделся и почесал затылок.
– Ну и бардак, – констатировал. – Прямо как в фильмах ужасов, когда герои возвращаются спустя годы.
– Ничего, – твердо сказала Мария, ставя чемодан в прихожей. – Сейчас мы всё исправим.
– И что мы будем делать дальше? – повторил свой вопрос Береговой, но уже с другой интонацией, более практичной. – Сегодня проведем вечер дома, посмотрим кино...
– Мужчины, – покачала головой Мария с улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. – Ты дома сколько не был?
Данила наморщил лоб, прикидывая.
– Не помню уже. Месяца два, наверное. Или три.
– И за все это время, кто ты думаешь, тут убирался? – Мария обвела рукой пространство гостиной. – Барабашка?
Данила хмыкнул, представив себе маленького пушистого домового с тряпкой. Мысль была забавной, но Мария смотрела на него без тени юмора.
– Первым делом, – продолжила она, расставляя приоритеты, – мы с тобой, драгоценный мой, устроим здесь генеральную уборку. Потому что в пыли и грязи я жить не хочу. И привозить сюда маленького – тем более.
– Как скажешь, милая, – сдался Данила, понимая, что спорить с женщиной, которая только что совершила акт гражданского неповиновения, бессмысленно. – Послушай, – оживился он, пытаясь найти компромисс, – а может, нам нанять клининговую компанию? Вызвать профессионалов, они приедут, всё вымоют, вычистят, и мы даже не устанем?
– Чтобы они перекладывали все с места на место? – Мария вскинула бровь. – Чтобы мы потом сами не знали, где у нас что лежит? Чтобы в моем доме чужие люди рылись в шкафах?
– Ну можно ведь как-то договориться, – не сдавался Данила, представив себе масштаб работ. – Попросить их не трогать личные вещи, только поверхности...
– Даня, – отрезала Мария, решительно направляясь в ванную за ведром и тряпками. – Мы сделаем всё сами. Это наш дом. И я хочу, чтобы он был готов к появлению нашего малыша. Своими руками. Без всяких посторонних.
– Ну, не буду спорить, – махнул рукой Данила, понимая, что проиграл. – Тогда ты говоришь, что надо, я выполняю. Буду твоим ассистентом. Ты только обещай, что не станешь лезть на стремянку и таскать тяжести.
– Договорились, – кивнула Мария.
Уборка началась с энтузиазмом, который быстро сменился размеренным, утомительным трудом. Данила, вздыхая, стирал пыль, забираясь в самые далёкие места, ходил с пылесосом по квартире. Мария, вооружившись влажной тряпкой, методично протирала подоконники, стулья, журнальный столик. Они работали молча, но это было молчание согласия и умиротворения. Здесь, в своей квартире, среди знакомых вещей, они снова становились собой. Данила напевал что-то себе под нос, Мария время от времени выпрямлялась, придерживая поясницу, и смотрела, как преображается одна комната за другой.
Они уже заканчивали с гостиной, когда зазвонил телефон. Сначала у Данилы. Он мокрой рукой потянулся к экрану, посмотрел на имя абонента и перевел взгляд на Марию.
– Левченко, – одними губами сказал он.
Званцева только кивнула, показывая, чтобы ответил. Но не успел он это сделать, как ее собственный сотовый, лежащий на подоконнике, принялся вибрировать.
– Обнаружили нашу пропажу, – спокойно констатировала Мария, вытирая руки.
Она взяла телефон, взглянула на высветившееся имя: «Капитан Левченко». Усмехнулась – дублировал вызовы, перестраховщик.
– Слушаю, – произнесла четко, без тени смущения.
Голос капитана был взволнованным, хотя он явно старался придать ему стальные нотки официальности.
– Мария Васильевна, доброе утро. Мы зашли в квартиру и не обнаружили вас. Ваша записка... – он запнулся, словно это было какое-то неуместное хулиганство. – Это серьезное нарушение режима безопасности. Вы не можете просто так...
– Мы вернулись домой, – просто ответила Мария, перебивая его. Она говорила спокойно, но в ее голосе чувствовалась та же ледяная твердость, что и утром.
– Как домой? – голос Левченко потерял свою официальность, став почти растерянным. – Но это же опасно. Мы же обсуждали данный вопрос. У нас есть информация, что интерес к вашей персоне не угас. Вам нельзя появляться в местах, где вас знают. Ваша квартира – это первое, что...
– Послушайте, капитан, – снова перебила его Мария. Она подошла к креслу и медленно опустилась в него, положив телефон на стол и включив громкую связь, чтобы и Данила слышал. – Я на последнем сроке беременности. У меня через пару недель, максимум через месяц, начнутся роды. Я не хочу и не буду торчать в чужой, казенной квартире в ожидании непонятно чего. Это не дом, это тюремная камера с улучшенной планировкой. И я не преступница.
– Никто не считает вас преступницей, – начал было Левченко, но доктор не дала ему продолжить.
– Хотите обеспечить нашу безопасность – пожалуйста, занимайтесь. Это ваша работа. Но я при этом буду находиться у себя дома. В конце концов, мой муж – не секретный агент, я – не перебежчик. Мы обычные граждане, которые оказались в сложной ситуации.
– Да, но протоколы, – в голосе Левченко послышались нотки отчаяния. – Вы не представляете, что сейчас начнется в ведомствах. Это же несогласованное перемещение, мы отвечаем за вашу безопасность...
– Никаких «но», – жестко заявила Мария. – Мы не преступники, чтобы нас содержали под домашним арестом. Если вы считаете, что нам угрожает опасность, делайте свою работу: выставляйте охрану, ставьте камеры, оцепите квартал – это ваши полномочия. Но диктовать нам, где жить… хватит, сыты по горло.
На другом конце провода повисла пауза. Данила, стоявший у окна, затаил дыхание. Он знал, что Мария сейчас делает что-то большее, чем просто требует комфорта. Она отвоевывает право на нормальную жизнь, которую у них пытались отнять сначала в Норвегии, а теперь и здесь, взяв под жёсткую опеку. Левченко и его начальство, конечно, желали им добра, но оно было похоже на золотую клетку.
– Хорошо, Мария Васильевна, – наконец произнес капитан, и его голос звучал уже по-другому: устало, но с каким-то новым, непривычным уважением. – Я понял. Доложу начальству. Мы решим этот вопрос. Постараемся организовать охрану на новом месте.
– Спасибо, капитан, – ответила Мария и, не дожидаясь ответа, отключилась.
Она откинулась на спинку кресла, прикрыв глаза. Данила тут же оказался рядом, опустившись на корточки перед креслом.
– Ты как? – спросил он, беря ее за руку. – Не переволновалась?
Мария открыла глаза и слабо улыбнулась. В ее взгляде угасал боевой огонь, уступая место обычной женской усталости и, как ни странно, спокойствию.
– Всё хорошо, – сказала она.
Береговой оглянулся на комнату, которая после уборки сияла чистотой. Свет из окна падал на начищенный пол, на знакомые книги, на диван, где они столько раз смотрели кино. От прежнего запустения не осталось и следа. Квартира, их настоящая, живая, наполненная их историей, снова дышала.
– Знаешь, – сказал Данила, присаживаясь на подлокотник кресла и кладя руку Марии на живот, где толкнулся в ответ маленький, нетерпеливый человечек. – А ты была права. Надо было возвращаться.
– Я всегда права, – тихо ответила Мария, закрывая глаза. – Особенно сейчас.
За окном продолжал идти снег, крупный и влажный. Он ложился на карнизы, на крыши машин, на ветви деревьев, превращая привычный, шумный город в тихую, заснеженную сказку. Внутри же, в этой отвоеванной у целого мира квартире, воцарился наконец настоящий, долгожданный покой.