Дождь за окном зарядил еще с утра, и теперь весь мир за стеклом превратился в акварельную кляксу. Серую, безрадостную, липнущую к стеклам и нервам. На кухне стоял аромат сырного рулета: витая, тяжелая сладость сливочного сыра и укропа. Я его ненавидела, но продолжала готовить, потому что так было принято. Так правильно. Так всегда делала свекровь. Это - традиция!
— Вера, много солишь, опять пересолишь!
Я не обернулась. Стояла у мойки, глядя, как вода смывает с пальцев липкое тесто и разглядывала петуха. Боже, какой идиотский дизайн, вешалка для полотенец в виде петуха, ее подарок на новоселье.
Нина Павловна сидела за столом, водила руками по скатерть на столе и разглядывая каждую невыглаженную складку. Ее взгляд я чувствовала спиной. В нем было все: и превосходство, и снисходительность к моей никчемности, и уверенность в собственной правоте.
— Пересолишь! — Уже громче повторила она, словно я была глухая.
— Угу.
Что тут скажешь? Она была права. Я действительно пересолила. Потому что, когда этот голос звучит на моей кухне в течение двух часов, я нервничала и забывала, что уже делала.
Она приехала без звонка. Без предупреждения. Ворвалась в одиннадцать утра, когда я, в халате, с мокрой головой после душа, пила кофе и читала новости, наслаждаясь редкой тишиной. Ворвалась со словами:
«А я решила проведать, а то вы тут совсем одичаете без присмотра. Надеюсь, ты уже поставила сырный рулет?».
И вот уже три часа. Три часа она сидит на моей кухне и треплет мне нервы. За это время она успела заглянуть в холодильник и повздыхать, что мы питаемся полуфабрикатами, заново расставила тарелки, запустила стиральную машину, а самое главное - достала продукты и заставила меня заняться рулетом, который я терпеть не могла, а она и ее сын (мой муж) просто обожали!
— Тебе надо заканчивать с этими диетами, ты и так худая, как щепка. Доиграешься, муж на других засматриваться начнет! Какому мужику нужны твои брокколи? — вдруг сказала она.
Это - старая песня. Она еще двадцать лет назад на свадьбе сказала: «Откармливать нужно, тощая, рожать не сможет». Когда родилась дочка, сказала: «Девочка — это не наследник», а после рождения сына: «Слава богу, теперь хоть фамилию есть кому носить, надеюсь, хотя бы не больной. А то доча хилая, вся в мать! А парню таким нельзя быть!».
А я молчала, что тут скажешь? Муж просил не обращать внимания. Кстати, муж. Он еще утром уехал на рыбалку. И, конечно, не знает, что его мать уже третий час мотает нервы его жене. Потому что его жена терпеливая дура, не научилась ставить границы, а свекровь - святая женщина, которая просто хочет как лучше.
— Я не на диете, Нина Павловна.
— А почему обезжиренный творог в холодильнике? Это же тараканий корм. Ты себя изнуряешь, а мой сын при чем? Вот если бы я не пришла, чем бы ты его кормила?
Я выключила воду. Вытерла руки и повернулась.
Нина Павловна сидела, прямая, как кол, в своей бежевой кофте с глухим воротом. Волосы уложены в седую башню, губы поджаты, рядом на соседнем стуле — ридикюль, в котором лежит все: запасные очки, аптечка, платочки, салфетки, и, уверена, что-то из еды, на случай, если я, не дай бог, не накормлю.
— Ставь рулет, — повелительно сказала она. — А то скоро муж вернется…голодный.
— Он раньше четырех не приезжает с рыбалки, — сказала я.
— Ну, вот… Но ничего, я подожду.
— Ждите, тогда и за рулетом посмотрите, потому что у меня есть дела.
Она одарила меня таким взглядом как будто я предложила ей что-то неприличное.
— Какие еще дела в субботу у тебя могут быть, когда муж на рыбалке? — Нина Павловна сощурилась.
— Разные, — сказала я.
— Не поняла…
— Я сказала: дела у меня.
Свекровь замолчала и отвернулась к окну.
Это нехорошо. Ее молчание всегда было предвестником скандала, который обрушивался на голову уже не мне — Вадиму. Вечером. В телефонных разговорах. В долгих, нудных перечислениях моих грехов, которые она, как мне кажется, собирала специально, а потом демонстрировала свою коллекцию перед сыном при каждом удобном случае.
— Ты… — начала она и остановилась.
Губы ее побелели. Я видела, как дрожит подбородок. Господи, да она сейчас заплачет. И я буду виновата. Опять.
— Нина Павловна…
— Дела у нее!? Да, кто ты такая, чтобы так говорить со мной? Ты…Ты здесь прислуга, — сказала она. — Твое место на кухне! Твоя задача - заботиться о муже…
И вот тут мое терпение лопнуло. Кухня вдруг стала маленькой, душной, пропитанной запахом — запахом этого дурацкого рулета и ее духов. Запахом двадцати лет, которые я отдала этому дому, этой семье, этому… этому…
— Я хочу, чтобы вы ушли! — Сказала я.
— Что?!
— Вон отсюда. Сию секунду.
Она встала. Ридикюль упал на пол, содержимое рассыпалось. Нет, еды там не было, а все остальное - даже в больших количествах, чем я думала. Нина Павловна смотрела на меня, и в ее глазах было такое, чего я никогда не видела. Растерянность. Самую настоящую, беспомощную растерянность человека, который привык командовать и вдруг получил отказ.
— Ты с ума сошла? Ты гонишь меня из моего дома?! — удивленно спросила она.
— Возможно. Но это не ваш дом, а мой! И кухня это моя. Не ваша. И холодильник, и порядки здесь мои. И здесь не прислуга. Я здесь хозяйка! Вадим приедет после обеда. Если хотите, ждите его в кафе. Или у себя дома. Но не здесь. И прекратите приходить ко мне без звонка. Слышите? Больше ни-ког-да.
Я встала, пошла в прихожую и открыла входную дверь. Нина Павловна подобрала ридикюль, медленно вышла из кухни, оглянулась на меня:
— Верочка… — начала она.
— До свидания, Нина Павловна.
Я закрыла дверь. Еще постояла в коридоре, пытаясь переосмыслить то, что произошло.
— Что я наделала, — сказала я вслух и прошла на кухню. Выключила духовку. Достала рулет. Поставила на стол. Села. И разревелась. Двадцать лет я жила в ее мире, на ее кухне, с ее правилами. И только сейчас поняла: я никогда не была здесь хозяйкой. Я была квартиранткой.
Зазвонил телефон. Вадим. Я смотрела на экран и знала: мама уже позвонила ему. Уже рассказала, какая я неблагодарная, как выставила ее за дверь, как посмела поднять голос. Сейчас он будет говорить: «Вера, ты чего? Это же МОЯ мама».
Я сбросила звонок. Потом еще один. В ответ на третий написала: «Придешь — поговорим».
Я сидела на кухне, пила холодный кофе и думала. О том, как в двадцать лет выходила замуж за красивого парня с добрыми глазами и слишком заботливой мамой. О том, как училась у нее готовить, потому что «в этой семье принято готовить так, а не иначе». О том, как сказала: «Теперь мы твоя семья, мы не бросим». И не бросила. Ни на день. Ни на час.
Я смотрела в окно. Дождь кончился. Больше свекровь не будет вторгаться в мою жизнь, когда ей вздумается, надо сменить замки. Мастер приехал через два часа.
Когда он закончил, я вдруг подумала: а ведь сегодня я сделала то, что должна была сделать двадцать лет назад. Или хотя бы десять. Или в прошлом году, когда она в моем доме переложила вещи в шкафу, потому что «так удобнее».
В дверь позвонили, Вадим вернулся раньше обычного. Муж, отец моих детей, человек, которого я любила и, наверное, люблю до сих пор. стоял передо мной уставший, растерянный и без улова.
— Ты чего устроила? — спросил он. Без злости. Скорее, с недоумением. — Мать плачет. Пришлось все бросать и возвращаться.
— Чаю хочешь?
— Вер, я не понимаю…
— Я спросила: чаю хочешь?
— Да.
Я встала, поставила чайник. Достала его любимую кружку — синюю, с отбитой ручкой, которую я собиралась выкинуть, но он просил оставить. Налила кипяток. Заварила. Поставила перед ним.
— Мать сказала, ты ее выгнала, — он смотрел на кружку, не поднимая глаз. — Сказала, что ты на нее накричала. Что обозвала.
— Я ее не обзывала. Скорее, она меня.
— Как это?
— Она меня прислугой назвала.
Он замолчал.
— Она же старая женщина, — наконец сказал он. — Ты же знаешь, что это не серьезно. Ты должна это понимать.
— Двадцать лет знаю и понимаю, надоело! Я устала, Вадим.
Он поднял глаза. В них было удивление. Настоящее, искреннее удивление.
— Я устала быть прислугой на собственной кухне. В собственном доме. В собственной жизни. Я устала переставлять тарелки обратно, пересаливать еду, чтобы тебе было вкусно, переделывать себя под ваши стандарты. Я устала слышать, что я не так готовлю, не так воспитываю детей, не так живу. И я так больше не хочу.
— Но она же…
— Она твоя мать. Не моя. Моя мать умерла, и она никогда, слышишь, никогда не говорила мне, что мое место на кухне и тебя никогда ни в чем не упрекала. Или ты думаешь, что не в чем? Просто она считала, что мы сами должны решать.
Вадим молчал. Потом посмотрел на рулет:
— Пересолено, — сказал.
— Знаю.
— Ты так редко его готовишь и всегда пересаливаешь.
— Потому что я готовлю только тогда, когда она рядом, я терпеть не могу это блюдо! И меня раздражают ее постоянные комментарии, когда я готовлю.
Он отодвинул тарелку. Вздохнул.
— И что теперь?
— Ничего, будем жить. Если твоя мать хочет прийти — она звонит и предупреждает. Спрашивает, лезет в мой холодильник и не учит меня жить! Если она хочет помочь — она спрашивает, нужна ли помощь. А не лезет туда, куда не просят!
— Она хотела как лучше…
— Это не оправдание. Я тоже хочу как лучше. Но я не лезу в чью-то жизнь без приглашения.
Он встал. Подошел к окну.
— Вадим, я не враг твоей матери. И она мне не враг. Но я больше не буду жить так, как она хочет и делать вид, что меня это устраивает. И еще - у твоей матери больше не будет ключей от нашей квартиры.
— Вера…
— Вадим. Я все сказала. Она приходит только по звонку. Если я не отвечаю, у меня нет времени. Если я говорю «нет», не надо со мной спорить. Если я не хочу готовить этот рулет, я его не готовлю. Не сегодня. Не завтра. Не через месяц. Может быть, никогда.
Он хотел что-то сказать, но я подняла руку.
— Я не прошу тебя выбирать. Я прошу тебя понять: у меня тоже есть право на свою жизнь. И если твоя мать не может этого принять — это ее проблема. Не моя.
Он долго смотрел на меня. Потом вдруг улыбнулся. Неловко, как в молодости, когда мы только начинали встречаться и он не знал, как подойти.
— Хорошо…
Потом обнял — неловко, как будто боялся, что я его оттолкну, но я не оттолкнула.
Мы тратим годы в попытках стать хорошими для других. Хорошими невестками, хорошими женами, хорошими хозяйками. Мы учимся готовить их блюда, терпеть их визиты, говорить то, что они хотят слышать. Мы улыбаемся, когда хочется выть. Мы говорим «спасибо за совет», хотя внутри все кипит. Мы забываем, что наша жизнь — наша.
На следующее утро я проснулась рано. Вадим еще спал. Я тихо вышла на кухню, включила чайник. Достала сковородку. Нарезала картошку — толстыми ломтями, как люблю я, а не тонкой соломкой, как учила она. Нарубила чеснок. Много. Кинула на разогретое масло. Аромат пошел по всей квартире. Тот, который мне нравился. Прекрасное начало воскресного дня.