Генеральская высота, или разговор по душам.
Утро пятницы началось со звонка в дверь. Ровно в девять.
Лариса уже не удивлялась. За неделю она привыкла к этому расписанию лучше, чем к своим рабочим графикам. Полковник , ни малейших сомнений, стоял на пороге с неизменным пакетом. За эту неделю пакеты менялись: творог, фрукты, свежая выпечка из соседней пекарни, какие-то невероятные сыры, которые он, кажется, заказывал специально. Сегодня пахло свежим хлебом и чем-то цитрусовым.
— Утро доброе! — сказал он, входя в коридор с видом человека, который здесь уже давно прописан.
— Доброе утро! — Лариса, несмотря на ранний час, была бодра и весела. Нога почти не болела, костыль она уже отставила в угол, прихрамывала, но ходила сама. И настроение было такое, что хотелось дурачиться.
Она вытянулась по стойке смирно, приложила руку к виску и отрапортовала:
— Товарищ полковник! Докладываю! Нога болит меньше. Спала как самый спокойный младенец. Снилось... как я на санках катаюсь с горы. Так весело было!
Александр замер, глядя на неё. В глазах — удивление, а потом такая теплая, редкая улыбка, что у Ларисы внутри всё перевернулось.
— Доклад принят! — он щёлкнул каблуками и, чуть склонив голову, добавил: — Товарищ... генерал! Вольно!
Лариса рассмеялась и, прихрамывая, пошла на кухню. Он следом, с пакетом.
— А с кем с горки каталась? — спросил он, выкладывая на стол грейпфруты, свежий багет и какую-то баночку с джемом, явно домашним.
— Как с кем? — Лариса села на своё место, отодвинула чашку. — С вами, товарищ полковник! Как же... без инструктажа о технике безопасности.
Он на секунду стал серьёзным.
— Без неё никуда. И это не шутки. Она, техника безопасности, многим жизни спасла.
В глазах мелькнула тень. Лариса вдруг поняла: он говорит не о фикусах и не о гололёде. Он говорит о чём-то другом, о том, что было там, в его прошлой жизни, где были командировки, опасность, потери.
— Значит... покатаемся, — сказал он тихо. — Обещаю.
И снова улыбнулся, сбрасывая груз.
Лариса подумала: «Полковник не зря свои звёзды получил. Тактик! Сказал — и сразу перевёл разговор, не дал мне полезть в душу раньше времени. Но обещал. Значит, будет разговор. Когда-нибудь».
---
За неделю, что Лариса сидела дома, мир перевернулся.
Она не заметила, как это случилось. Сначала подсела на его утренние визиты, потом — на совместные обеды, потом оказалось, что ужин вдвоём — это естественно, а вечерние чаепития с разговорами до полуночи — лучше любого сериала.
Полковник приходил с утра, кормил завтраком, проверял ногу, уезжал по делам, возвращался к обеду, а вечером они сидели на кухне и говорили. Обо всём и ни о чём. О книжках, которые он читал в юности, о фильмах, которые она любила, о смешных случаях на работе, о том, как правильно солить грибы и почему гречневая каша — это «еда настоящих мужчин», как он выразился, глядя на неё с вызовом.
— А я думала, настоящие мужчины едят перловку! — парировала Лариса.
— Перловку — в армии, — отрезал он. — А дома — гречку. С мясом. И с грибами.
— Ну, это мы можем, — сказала Лариса и в тот же вечер поковыляла на кухню, чтобы показать, как она умеет готовить гречку по-купечески.
Он стоял рядом, чистил лук, подавал специи, и они чуть не поссорились из-за того, класть ли в гречку морковь.
— Это неправильно! — возмущался Александр.
— Это вкусно! — стояла на своём Лариса.
— Морковь делает кашу сладкой!
— А ты любишь сладкое?
— Терпеть не могу!
— Значит, будешь теперь терпеть. Потому что я так готовлю.
Он посмотрел на неё долгим взглядом, потом усмехнулся:
— Ладно, Щучка. Убедила. Буду терпеть. Ради тебя.
Лариса сделала вид, что не услышала последней фразы, но сердце стучало где-то в горле.
---
Борщ они варили вместе. Это была Ларисина идея.
— Ты же хотел настоящего, домашнего? — сказала она, когда он пришёл в четверг с очередным пакетом продуктов. — Будем учиться. Потому что в следующий раз будешь сам себе варить.
— В следующий раз? — он приподнял бровь. — Ты планируешь меня ещё раз кормить?
— Если будешь хорошо себя вести, — парировала Лариса. — Бери свёклу, чисти.
Он чистил свёклу с серьёзностью сапёра, обезвреживающего мину. Лариса диктовала, он выполнял. Капусту шинковал неровно, но старательно. Морковь тёр на тёрке, и она летела во все стороны.
— Товарищ полковник, это не поле боя! — смеялась Лариса. — Морковь должна быть в кастрюле, а не на полу!
— На войне как на войне, — невозмутимо ответил он, стряхивая оранжевые крошки. — Не всё идёт по плану.
Пирожки они тоже пекли вместе. Вернее, Лариса месила тесто, сидя на табурете, а он раскладывал начинку. Капустная получилась идеально, с яйцом и луком — чуть пересолена, но он сказал: «Так даже лучше, по-армейски».
— Армия у тебя везде, — проворчала Лариса, но ей было тепло и уютно. Такого она не чувствовала... никогда, наверное. Даже в лучшие годы с Сергеем не было этого — сидеть на кухне, возиться с тестом и смеяться над тем, что мука у Полковника на носу.
Он заметил её взгляд, смахнул муку и сказал:
— Ты улыбаешься.
— Я часто теперь улыбаюсь, — ответила Лариса.
— Нет, — покачал он головой. — Раньше ты улыбалась, когда побеждала в споре. Или когда я ошибался. А сейчас... по-другому.
— Как?
— Как будто... тебе хорошо.
Лариса отвернулась к плите, чтобы он не видел её лица.
— Мне хорошо, — сказала она тихо. — Неожиданно.
---
В пятницу они съездили в поликлинику. Скамейка НКВД провожала их аплодисментами и одобрительными возгласами:
— Щучка наша! Выздоравливай!
— Саша, смотри, не упусти! А то она такая! Может с крючка сорваться.
— Мы за вас болеем!
Лариса отмахивалась, но внутри было тепло. Аркадий Семёнович осмотрел ногу, остался доволен, снял тугую повязку, прописал ещё лёгкий режим на пару дней и сказал:
— Всё, можете выходить на работу. Но без фанатизма. И обувь носите удобную, а не эти ваши... шпильки.
— Обещаю, — сказала Лариса, чувствуя себя выпускницей, получившей аттестат зрелости.
Вернувшись из поликлиники Александр предложил:
— Может, прогуляемся? Погода хорошая.
Декабрьское солнце светило ярко, снег искрился, на ветках висели пушистые шапки. Лариса, опираясь на его руку, впервые за неделю вышла за пределы двора. Они медленно шли по заснеженному бульвару, и ей казалось, что она видит этот город заново. Или себя в нём.
— Как же приятно, — сказала она, — это чувство...
— Какое?
— Забытое. Чувствовать себя женщиной.
Он сжал её руку чуть крепче, но ничего не сказал.
---
Вечером субботы они сидели на кухне. За окном темнело, зажигались фонари, где-то вдалеке сверкала новогодняя иллюминация. Лариса чувствовала, что сегодня — тот самый день, когда можно говорить. Когда нужно.
— Саш, — начала она, — ты мне про себя рассказывал. А я... хочешь, расскажу про свой развод?
Он поставил чашку, повернулся к ней всем телом.
— Если хочешь.
— Я давно должна была. Просто... боялась, наверное. — Лариса сделала глоток чая. — С Сергеем мы прожили почти двенадцать лет. Он красивый, умел ухаживать, первые годы было хорошо. А потом... я застала его с любовницей. На работе, в кабинете. Молоденькая, глупая, практикантка.
— Прости, — сказал он тихо.
— Знаешь, что я почувствовала? Пустоту. И облегчение. Потому что наш брак уже трещал по швам, а я всё тянула. Ради Ильи.
— Илья — это сын?
— Да. Ему тогда десять было. Он всё понял, сказал: «Мам, ты молодец, он нас недостоин». И я развелась. И ни разу не пожалела.
— А он? — спросил Александр. — Бывший?
— Сергей? — Лариса пожала плечами. — Женился на той практикантке. Прожили три года, развелись. Сейчас один. С Ильёй отношения наладил, помогает материально, сын не обижается. Я его не настраивала против отца. Это было бы подло.
— Ты сильная, — сказал он.
— Нет, — покачала головой Лариса. — Просто... когда любовь уходит, ненавидеть бессмысленно. Я его давно простила. И себе желаю того же.
Она замолчала. Александр сидел, глядя в окно, и она чувствовала, что сейчас настанет его черёд.
— Моя очередь? — спросил он.
— Если хочешь.
Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом начал говорить.
— С Авророй мы познакомились в госпитале. Это было в девяностых, мы тогда в командировке были, землетрясение сильное. Наши помогали. Я тогда руку сильно поранил, перелом в двух местах. Её вызвали на консилиум. Она была старше на три года. Молодой хирург, но уже от бога. В ней сочетались строгость и... безграничное сочувствие. Я влюбился почти сразу.
Лариса слушала, затаив дыхание.
— А она... эти предрассудки по поводу разницы в возрасте. Долго пришлось ухаживать, вернее, добиваться. Полтора года уговаривал. Потом сдалась. Поженились. Дочка родилась. Шурочка.
— Шурочка? — тихо спросила Лариса.
— Да, — он улыбнулся, но грустно. — Аврора настояла на имени. Чтобы я мотался по командировкам, а рядом всё равно дочь и я в одном лице. Вернее, в имени. Знаешь, ни упрёка, ни жалоб... ни разу. Я ведь дома был очень редко.
Он замолчал, глядя в чашку. Лариса не торопила.
— А потом... — голос его стал глуше, — как это часто бывает, других лечим, а своё упускаем. Оказалось, проблемы с почками у неё начались ещё во время беременности. Но она скрыла от меня. Не хотела, чтобы я волновался, бросал службу. С годами это стало катализатором. Давление, сосуды...
Лариса видела, как трудно ему говорить, но не перебивала.
— Последний год я ушёл на штабную работу. Пытался спасти. Возили её в Москву, Питер ... к профессорам. Но... — он провёл рукой по лицу. — Знаешь, что она сказала перед... перед тем, как уйти?
Лариса покачала головой.
— Саша! Я всегда буду в твоём сердце. Знаю. Но не закрывай его! Оно должно жить и любить! Ты должен быть счастлив! Обязательно! И люби! Не лишай себя этого. Иначе... я обижусь. Даже оттуда. Обещай!
Голос его дрогнул. Лариса почувствовала, как слёзы подступают к глазам.
— Я обещал, — сказал он. — Но три года не мог. Думал, никогда не смогу. А потом... переехал сюда. Я продал старую квартиру. Не мог там... Ушел на пенсию. И встретил соседку, которая начала со мной войну из-за фикуса.
Он улыбнулся сквозь эту тяжёлую минуту, и Лариса не выдержала. Слёзы потекли по щекам.
— Саша, — сказала она, — только очень любящая женщина могла так... Любить — это хотеть видеть любимого счастливым. Даже когда самой уже...
Она замолчала, вытирая слёзы. Александр протянул руку, накрыл её ладонь своей.
— Я три года не снимал обручальное кольцо. Снял недавно . — Он посмотрел на свою руку. — Подумал: она бы хотела, чтобы я жил дальше. Чтобы я был счастлив. Чтобы я...
Он не договорил. Но Лариса поняла.
Они сидели молча. За окном темнело, где-то внизу бабки расходились по домам, ворча, что замёрзли, но вечер был удачный. А на кухне у Ларисы заканчивалась одна жизнь и начиналась другая.
---
Ночью она долго не спала. Лежала в темноте, перебирала в памяти его слова, его лицо, когда он говорил об Авроре. И плакала. Не от жалости — от восхищения. Так любить, чтобы, уходя, желать любимому счастья с другой... Это же не каждому дано. И сама она, наверное, так не смогла бы. А может, смогла бы? Если бы любила по-настоящему?
— Аврора, — прошептала она в темноту. — Ты, наверное, удивительная была. Я, честно говоря, завидую тебе. По-хорошему. Потому что ты умела любить. И потому что он тебя помнит. Любит и сейчас . И будет помнить всегда. А я... может, я просто рядом. Но я постараюсь быть достойной.
Бегония на подоконнике молчала. Но Ларисе показалось, что она чуть склонила листья, будто кивая.
---
Утром воскресенья, ровно в девять, раздался звонок в дверь. Лариса открыла, заспанная, с растрёпанными волосами, в розовом халате с мишками.
— Доброе утро, — сказал Александр. В руках — неизменный пакет.
— Доброе, — улыбнулась она.
— Как спалось? — спросил он, входя.
— Долго не спала , — призналась Лариса. — Думала.
— О чём?
— О тебе. Об Авроре. О том, как это — любить так, чтобы желать счастья любимому с другой .
Он поставил пакет на стол, повернулся к ней.
— И что решила?
— Решила, — она посмотрела ему в глаза, — что я, может, и не умею так. Но попробую. Если ты не против.
Александр подошёл ближе, осторожно взял её за плечи.
— Я не против, — сказал он. — Я очень не против, Щучка.
— Тогда, — Лариса перевела дух, — с тебя завтрак. А с меня — обещанный борщ и гуляш . Сегодня.
— Договорились, — он улыбнулся.
И в этой улыбке было всё: и память о прошлом, и надежда на будущее, и тихая благодарность тем, кто дал ему право быть счастливым снова.
---
А в Питере, в своей квартире, Илья (которого Лариса так и не успела предупредить о последних событиях) сидел с телефоном в руке и размышлял: звонить маме сейчас или подождать до вечера. Он подозревал, что там происходит что-то важное. Потому что в последнее время мама стала... другой. Голос у неё был моложе, что ли. И смеялась она чаще.
— Ладно, — сказал он себе. — Вечером позвоню. Успею.
И улыбнулся. За маму он почему то сегодня был спокоен. Впервые за много лет.
И Шурочка...улыбалась у окна своей квартиры. Папа последнее время другой. Голос, улыбка... Она выдохнула с облегчением. Может встретил , ту, которая залечит его рану?