Ночные размышления, или Бояться ли щучке той же реки?
Лариса долго не могла уснуть.
Она лежала в темноте, укрывшись одеялом , и смотрела на потолок, где от фонаря за окном дрожали желтоватые блики. Нога пульсировала тупой болью, но это было не главное. Главное гудело где-то в груди, в висках, в кончиках пальцев — везде, куда только что добрались слова, сказанные Полковником.
«Влюбился».
Он сказал это так спокойно, будто докладывал обстановку. Без пафоса, без надрыва. Просто: «Влюбился». И ушёл. Оставил её с этим заявлением, как неразорвавшимся снарядом посреди кухни.
— Влюбился, — прошептала Лариса в темноту. — От одиночества? Или от того, что я под руку подвернулась? Влюбиться — это не любить. Влюбиться можно в кого угодно, если вовремя поужинать и включить романтическую музыку.
Она перевернулась на здоровый бок, поджала под себя больную ногу.
— А что, если он правда? — спросила она у растения бегонии стоящей на подоконнике. — Если не от одиночества, а... просто?
Бегония молчала. Но Лариса знала: она-то всегда была за Полковника. Ещё с того момента, как тот принёс ему полторашку воды во время аварии. Предательница.
Она вздохнула и уставилась в потолок, позволяя мыслям течь свободно.
---
Лариса понимала: ей Полковник симпатичен. Очень. Симпатичен был ещё тогда, когда они воевали, а она втайне любовалась, как он выходит из подъезда — подтянутый, свежий, с этой своей армейской выправкой. Симпатичен стал ещё больше, когда он принёс воду, когда починил машинку, когда ел её пирожки и сказал, что они «лучше, чем в штабе». А вчера, когда он нёс её на руках, когда мазал ногу, когда смотрел своими серыми глазами так, что у неё внутри всё переворачивалось...
— Ну и что? — сказала она себе. — Симпатия — это не любовь. Это просто... химия. Возрастная. Гормональная. Климакс, в конце концов!
Но сама не поверила своим словам.
---
Потом мысли перекинулись на прошлое. На бывшего.
Сергей, отец Ильи . Красивый, статный, умел ухаживать — цветы, рестораны, поездки на море. В первые годы они жили неплохо, как казалось Ларисе. Она верила, что у них настоящая семья, что они строят общее будущее. А потом... Потом она застала его с молоденькой практиканткой прямо на рабочем месте. В кабинете. На его столе. Среди бумаг и папок, которые он называл «делом жизни».
Лариса тогда не устроила скандала. Не била посуды. Она просто закрыла дверь и ушла. А вечером, когда Сергей приполз домой с виноватыми глазами и дежурным «Лар, это не то, что ты думаешь», она сказала только одно: «Я всё видела. Собирай вещи».
Он упирался, просил прощения, говорил, что это была ошибка, что она — единственная. Но Лариса уже знала: их брак трещал по швам задолго до той практикантки. Они стали жить как соседи по коммуналке: «привет — пока», разговоры только по делу — кто забирает Илью из садика, потом с секции, что купить к ужину, не забыть оплатить квартплату.
В постели — никакого огня. Только супружеский долг, который они исполняли с такой регулярностью, с какой сдают показания счётчиков. Раз в месяц, без радости, без желания. Просто чтобы «проценты не накапливались». Лариса тогда ещё не знала, что проценты накопились у него на стороне, и не в одном экземпляре.
Она подала на развод, когда Илье было десять. Сын всё понял, хотя она старалась сохранить лицо. Сказал: «Мам, ты молодец. Он нас недостоин». И Лариса поняла, что воспитала сына правильно.
А потом были пятнадцать лет одиночества. Сначала — облегчение. Такое, будто скинула тяжёлый рюкзак, который тащила неизвестно зачем. Потом — привычка. Потом — удобная, налаженная жизнь, где никто не мешает, не лезет с дурацкими вопросами, не оставляет носки по всей квартире и не требует отчёта, куда делась зарплата.
И вот теперь — Полковник.
---
— Страшно, — призналась Лариса цветку. — Страшно поверить, страшно войти в ту же реку, страшно наступить на те же грабли.
А вдруг он тоже окажется другим? Вдруг эта забота — только маска, а потом начнётся то же самое: равнодушие, холод, унизительный долг и чужие женщины? Или ещё хуже — он окажется тираном, который задушит своей опекой, своими режимами и приказами?
— А может, — вслух сказала она, — я просто боюсь быть счастливой? Привыкла к своей норе, как старый ёж, а тут кто-то лезет с завтраками и чаем...
Бегония , казалось, осуждающе покачала листьями. Наверное, от сквозняка.
Лариса ворочалась до трёх ночи, прокручивая в голове все «за» и «против». «За» было больше. Но «против» были старые, как мир, — страх, неуверенность и дурацкое чувство, что в сорок шесть лет уже поздно начинать что-то новое , ломать привычное, устоявшееся.
Под утро она провалилась в тяжёлый сон, где Полковник ходил по её квартире с рулеткой, измерял расстояние от дивана до холодильника и строго спрашивал: «Вы готовы к новым отношениям? Это не военная тайна, это вопрос жизни и смерти». А она стояла на костылях и не могла ответить.
---
Утром её разбудил звонок в дверь. Короткий, уверенный. Девять утра. Полковник — как по расписанию.
Лариса кое-как натянула халат (розовый, с мишками — пусть видит, уже всё равно), причесалась наскоро и, опираясь на костыль, поплелась открывать.
На пороге стоял Александр. В руках — пакет с творогом и фруктами, и ещё какой-то свёрток.
— Доброе утро, — сказал он, входя без приглашения. — Как спалось?
— Никак, — честно призналась Лариса, присаживаясь на табурет. — Не спалось.
— Думала? — он включил плиту и стал варить кофе , достал чашки.
— Думала, — она вздохнула. — Ты бы хоть дал время на размышления. А то заявил — и ушёл.
— Даю, — спокойно ответил он, наливая кофе . — Думай сколько нужно. Я просто рядом буду. С завтраками. И обедами . И ужинами. А потом...и прогулками.
Лариса хотела сказать что-то колкое, но передумала. Сегодня она не хотела воевать. Сегодня она хотела просто сидеть на своей кухне, пить кофе и смотреть, как этот невозможный Полковник хлопочет у микроволновки , разогревая ей творожную запеканку (он, оказывается, купил готовую, но это неважно).
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что, — он поставил перед ней тарелку. — Ешь. Потом ногу посмотрим.
---
После завтрака он опять осмотрел лодыжку, намазал мазью, наложил свежую повязку. Движения были спокойными, уверенными, без лишней фамильярности. Он не касался её больше, чем нужно, не искал повода прикоснуться. Просто делал то, что должен.
— Через пару дней можно будет ходить без костыля, но осторожно, — сказал он, убирая мази. — Завтра в поликлинику надо съездить, к хирургу. Я позвоню Аркадию Семёновичу, договорюсь.
— Я сама... — начала Лариса.
— На костылях, через скользкий двор? — он поднял бровь. — Не спорь. Я отвезу. Во сколько удобно?
— С утра , — сдалась Лариса. — Спасибо.
— Тогда я приду в девять, завтрак , потом помогу собраться. — Он уже был в прихожей. — И возьми больничный. Работа подождёт.
---
Когда за ним закрылась дверь, Лариса позвонила Ирке.
— Ир, ты сегодня не приезжай. Продукты есть, сосед с завтраками и обедами приходит , так что я не пропаду.
— Сосед, значит, — Ирка в трубке довольно хмыкнула. — Ну, как продвигается?
— Не знаю, — честно сказала Лариса. — Он сказал, что влюбился. А я всю ночь думала, стоит ли верить.
— А ты что чувствуешь? — спросила Ирка.
— Не знаю, — повторила Лариса. — Боюсь, наверное. После Серёжки... страшно опять.
— Лар, — Ирка стала серьёзной, — Серёжка — козёл. А этот — мужик. Ты же видишь: он о тебе заботится, он рядом, он ничего не просит взамен. Если ты сейчас испугаешься и отступишь, потом будешь жалеть. А если попробуешь и не получится — ну, ты же сильная. Выдержишь. Как это...лучше попробовать и жалеть, чем не попробовав жалеть. Думаю, жалеть не будешь!
— Сильная, — вздохнула Лариса. — Это да.
— Вот и не трусь. Щучка ты наша. Дай ему шанс.
Они попрощались, и Лариса почувствовала, что на душе стало чуть легче. Ирка всегда умела сказать нужные слова.
---
Потом был звонок на работу. Лариса набрала номер своего зама, Татьяны Петровны.
— Татьяна Петровна, приветствую. Мне нужно взять больничный. Ногу подвернула, растяжение, неделю буду отсутствовать.
В трубке повисло удивлённое молчание. Татьяна Петровна, знавшая Ларису как человека, который не берёт больничные даже с температурой под сорок, явно переваривала новость.
— Лариса Николаевна, вы серьёзно? — переспросила она. — У нас же конец года, проверки...
— Серьёзно, — твёрдо сказала Лариса. — Врач сказал — ноге нужен покой. Отчёты перешлете на почту , будете курировать. Вопросы — на мой мобильный. И пора самим уже...не маленькие.
— Хорошо, — растерянно ответила зам. — Выздоравливайте.
Лариса положила трубку и почувствовала странное облегчение. Она впервые за пятнадцать лет взяла больничный не потому, что нельзя было встать, а потому, что ей дали на это право. Потому что кто-то другой , этот невозможный Полковник , сказал: «Работа подождёт». И она вдруг поверила. Ей захотелось отдохнуть, поболеть. А больше...продлить эту заботу.
---
В девять он пришёл ровно. Накормил. Помог одеться — подал пальто, застегнул пуговицы, потому что одной рукой держаться за костыль, а другой манипулировать с одеждой было невозможно. Потом помог надеть старые ботинки без каблуков. Лариса чувствовала себя беспомощной и одновременно — защищённой. Как за каменной стеной. Или за броней танка.
Когда они вышли из подъезда, скамейка НКВД была в полном составе.
— Ой, смотрите! — баба Клава первой заметила их. — Опять несут!
— Ларочка, ты как? — засуетилась баба Нюра. — Нога-то болит?
— Нормально, — буркнула Лариса, чувствуя, как её лицо заливает краска. — В поликлинику едем.
— А Саша-то молодец! — одобрительно сказала баба Зина. — Заботится! Ты его, Лара, борщом корми, а то совсем зачахнет с этими завтраками!
— Зина, отстаньте! — возмутилась Лариса, но Полковник, только крепче ее прижал к себе и неожиданно улыбнулся.
— Обязательно, — сказал он бабкам. — Как только нога подживет, так будем борщ варить.
— Вот и правильно! — закивали они. — А мы присмотрим!
Лариса хотела провалиться сквозь землю. Но Полковник уже открыл дверцу машины, аккуратно усадил её, положил костыль на заднее сиденье.
— Держись, Щучка, — сказал он, садясь за руль. — Это только начало. Бабки теперь нас не оставят.
— Это ты виноват, — проворчала Лариса. — Со своими завтраками. И я б сама могла дойти.
— Я, — легко согласился он. — Я во всём виноват. Готов понести наказание. Поехали.
---
В поликлинике всё прошло быстро. Аркадий Семёнович (который, как выяснилось, был заведующим травматологическим отделением) осмотрел ногу, остался доволен лечением, выписал направление на физиопроцедуры и ещё раз повторил режим.
— Саша, ты молодец, — сказал он, хлопая Полковника по плечу. — Такую пациентку сохранил, почти вылечил за два дня. А то некоторые с такими растяжениями по три недели ходят, а потом полгода лечатся.
— У меня подход системный, — серьёзно ответил Полковник. — Как в армии.
— Вижу, вижу, — усмехнулся врач, бросив взгляд на Ларису. — И пациентка, судя по всему, ответственная.
Лариса сделала вид, что не поняла намёка.
Обратно во двор они заезжали под пристальным наблюдением. Скамейка НКВД, конечно, была на месте. Бабки проводили их одобрительными взглядами и счастливыми улыбками.
— Ну, — сказала баба Зина, когда Полковник, поддерживая Ларису, вёл её к подъезду, — ждём теперь борща!
— Зина, — шикнула баба Нюра, — не мешай человеку влюбляться!
— А я что? Я ничего, — зашептала баба Зина. — Я просто за них радуюсь.
Лариса сделала вид, что не слышит. Но Полковник, кажется, слышал всё. Потому что, когда они вошли в подъезд, он вдруг сказал:
— Знаешь, а бабки правы.
— Насчёт чего? — насторожилась Лариса.
— Насчёт борща, — он нажал кнопку лифта. — Я, если честно, по-настоящему домашний борщ давно не ел. С тех пор как... ну, с тех пор.
Лариса посмотрела на него. Он стоял, глядя в двери лифта, и в его профиле было что-то такое... домашнее. Не военное. Просто уставший мужчина, который скучает по домашнему теплу.
— Когда нога пройдёт, — сказала она, — я тебе сварю борщ. Обещаю.
Он повернулся к ней. В глазах — удивление и что-то ещё, очень светлое.
— Это не приказ? — спросил он.
— Это — мирный договор, — ответила Лариса. — С кулинарными последствиями.
Он улыбнулся. Впервые — широко, открыто, без этой своей военной сдержанности.
— Договорились, Щучка. Я принимаю условия.
Лифт открылся. Он подхватил её на руки , она уже не сопротивлялась , и занёс в квартиру.
---
Вечером они снова пили чай. Молчали, но молчание было тёплым, без неловкости. Лариса чувствовала, как её страх медленно, но верно отступает. Может быть, Ирка права. Может быть, в эту реку стоит войти. Хотя бы для того, чтобы сварить мужчине борщ. По-настоящему, с душой. Впервые за пятнадцать лет.
Когда Полковник ушёл, она осталась на кухне, глядела в окно.
— Ну что, — сказала она своему отражению , — будем варить борщ? Или сначала подождать?
Лариса улыбнулась.
— Ладно, — сказала она. — Подождём. Но недолго. А то этот Полковник совсем зачахнет со своими завтраками.
И пошла спать. В эту ночь она уснула быстро, без мыслей о граблях и страхах. Потому что где-то в соседней квартире, за стеной, жил человек, который ждал её решения. И, кажется, она уже знала, каким оно будет.