Пыль стояла столбом - густая, мучнистая, она оседала на лицах, забивалась в ноздри, скрипела на зубах. Августовское солнце 1955 года жгло затылки, спины, руки - всё, до чего могло дотянуться. Бабы работали молча, только веялки скрипели да зерно сыпалось в закрома сухим, усталым шорохом.
Катерина стояла у лотка, подставляя лицо этой пыльной круговерти, и думала о том, что через месяц будет так же, через год - так же, через десять лет - всё так же. Та же пыль. Те же бабы. Тот же скрип. И горизонт всё там же, ни на шаг не ближе.
- Кать! Не спи, просыплешь! - гаркнула тётя Дарья, проходя мимо с полным мешком на плече.
Мешок был пуда два, не меньше, - но Дарья тащила его, как лошадь, привычно вобрав голову в плечи, и только жилы на шее вздувались тугими жгутами. Привыкла. Тридцать лет в колхозе - не шутка.
Катерина дёрнулась, поправила лоток. Зерно текло ровно, монотонно, усыпляя. Краем глаза она всё косилась на горизонт - туда, где небо встречалось с полем в тонкой дрожащей линии. Пыталась представить, что там, за этой линией. Не получалось. Она никогда не была дальше райцентра. Мать говорила: «Там то же самое, только люди чужие». Катерина верила. Но иногда - вот, как сейчас, в этой пыльной жаре, когда спина гудит, а руки уже не чувствуют лопаты - хотелось проверить.
- Эй, девчата! Гляньте! - крикнула Зинка-почтальонка.
Зинке было всего двадцать, а уже двое детей. Она стояла на краю зернового тока, приставив ладонь козырьком к глазам и показывала на дорогу.
По просёлку, подпрыгивая на ухабах, пылила полуторка. Не простая - с красным флагом на кабине. Флаг трепыхался на ветру, как живой, и Катерина вдруг почувствовала, как внутри шевельнулось что-то... Она не поняла, что. Просто шевельнулось. Тёплое, тревожное, похожее на толчок птицы о прутья клетки.
Машина затормозила у правления. Из кузова выпрыгнул парень. Даже издалека было видно: не наш, не деревенский. Гимнастёрка ладно сидела на плечах, сапоги хромовые блестели, хотя пыль вокруг стояла стеной. Светлый чуб выбился из-под фуражки, упал на лоб. Он хлопнул дверцей, подхватил планшет и зашагал к правлению, размахивая руками, что-то объясняя шофёру.
- Агитатор, - сказала тётя Дарья, прищурившись. - Слыхала я. Из райкома. На целину зовёт.
- Куда? - Зинка округлила глаза.
- На целину. В Казахстан, говорят, али в Сибирь. Землю поднимать. Целину, значит, непаханую.
- Зачем?
- А кто ж их знает? - Дарья сплюнула в пыль. - Мало им своей земли, что ли?
Бабы засмеялись невесело.
Катерина молчала. Она смотрела на дверь правления, за которой скрылся светлый чуб, и чувствовала, как птица в её груди бьётся всё сильнее.
- Кать, а тебя, говорят, мамка не пускает никуда? - Зинка подошла ближе, заглянула в лицо. - Правда?
- Куда пускать-то? - Катерина пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Работа здесь.
- Ну да, работа, - Зинка вздохнула. - Работа она и здесь работа. А там, говорят, палатки, романтика... Комсомольцы едут.
- Романтика, - передразнила тётя Дарья, проходя мимо с пустым мешком. - Там бабы в палатках мёрзнут да за мужиками бегают. А мужиков тех - кот наплакал, все приезжие, злые, потому что без баб. Приползёшь потом, мамка старая, поднимай тебя...
Катерина сжала лоток так, что побелели пальцы. Хотелось крикнуть: «Заткнись!» - но она смолчала. Она всегда молчала. Глотай обиду, работай дальше - так мать учила.
Полуторка всё стояла у правления. Флаг трепыхался на ветру, и, казалось, он манит: Иди сюда, иди.
***
Вечер опускался на деревню быстро: только что солнце золотило верхушки тополей, и вот уже тени вытянулись, почернели, слились в одну сплошную темень, а небо налилось густой, тяжёлой синевой.
Катерина толкнула калитку. Петли взвизгнули жалобно: «Смазать бы, да когда?». Вошла во двор. Запахло навозом, мятой и ещё чем-то горьким - полынью, что ли. Мать полынь не любила, говорила: трава пустая, ни коровам, ни людям. А Катерина любила. Горько, но чисто. Как сама жизнь.
В избе горел свет - электрическая лампочка под потолком, тусклая, сорок ватт, не больше, но всё же не керосинка. Жёлтый круг падал на стол, за которым сидела мать - Марфа. Месила тесто. Обычное ржаное с добавкой картошки.
- Здравствуй, мам, - сказала Катерина, снимая платок.
Марфа подняла голову, глянула коротко.
- Есть будешь?
- Буду.
На лавке в углу возилась Люба - пять лет, мелкая, шустрая как воробей. Увидела Катерину - и сразу бросилась, обхватила за ноги.
- Катя, Катя пришла!
Катерина присела на корточки, обняла сестрёнку, вдохнула запах её вихрастой головы - пахло сеном, тёплым хлебом и ещё чем-то детским, неуловимым. Прижала к себе крепко - и вдруг почувствовала, как от этого маленького тельца идёт тепло, такое нужное, такое родное...
Рядом с печкой стояла Нюра, десятилетняя, серьёзная как старушка. Она чистила картошку на завтра тонко-тонко, экономно, как мама научила. Подняла глаза на Катерину, ничего не сказала, опустила снова. Только вздохнула - по-взрослому, о чём-то своём.
- Садись, - Марфа кивнула на лавку. - Зачерпни там.
Катерина села за стол. Люба пристроилась рядом, положила голову ей на колено. Тепло. Сквозь холстину штанишек чувствовалось, какие у девочки тонкие, ещё детские ножки.
Катерина налила себе из чугунка щи. Рядом на столе лежала краюха хлеба - ржаного, душистого, с хрустящей корочкой.
Но есть не хотелось. В горле стоял комок той самой пыли с тока, и перед глазами всё ещё мелькал красный флаг на кабине полуторки.
- Мам, - сказала она, глядя в миску.
- Мм? - Марфа не обернулась, продолжала месить.
- Агитатор приехал. Из райкома. На целину зовёт.
Рука матери замерла на мгновение. Потом снова задвигалась в миске.
- Слыхала, - коротко бросила Марфа.
- Ты смотри, не вздумай.
- Почему?
- Потому.
- Мам...
Марфа резко обернулась. Лицо её, изрезанное морщинами, в электрическом свете казалось вырезанным из старого дерева - тёмного, потрескавшегося, видавшего виды. Глаза выцветшие, но цепкие, как у птицы, смотрели на Катерину в упор.
- Не вздумай. Нам без тебя не вытянуть. Отца нет, брата нет... Ты одна осталась. Нюрка мала, Люба и вовсе несмышлёныш. Кто кормить будет?
Катерина молчала. Она знала этот разговор. Он повторялся каждый раз, когда она заикалась о чём-то, выходящем за пределы деревни.
- А я? - вдруг спросила она. Голос дрогнул, сорвался. - Я так и буду... Здесь?
- А где? - Марфа отвернулась к тесту, застучала кулаком по упругой массе. - Здесь твой дом. Здесь жили, здесь и помирать будем.
Люба подняла голову, заглянула Катерине в лицо.
- Катя, а ты уедешь? Не уезжай, Катя...
Катерина погладила её по голове — по жиденьким волосикам, собранным в косичку. Глаза защипало. Она резко встала, чуть не опрокинув миску.
- Пойду пройдусь.
- Темно уже, - сказала Марфа, но без нажима. Устало обречённо.
- Я недалеко.
Катерина вышла во двор. Села на завалинку, обхватила колени руками. Звёзды уже высыпали - крупные, яркие, как будто их специально развесили над деревней для красоты. Где-то лаяли собаки, перекликались, перебранивались. Пахло полынью - горько, чисто.
Она закрыла глаза - и увидела степь. Бескрайнюю, ровную как стол. И себя в этой степи. И палатку. И людей, которые смеются, работают, поют песни у костра...
Глупости. Сказки. Как в кино.
Но в груди всё равно билось, трепыхалось что-то живое, тёплое, не желающее умирать.
А в клубе сегодня как раз кино. Про целину. Тот самый агитатор обещал.
Катерина встала, поправила платок и зашагала по тёмной улице туда, где горели огни, где играла гармошка, где можно было хоть одним глазком увидеть ту самую степь.
***
Клуб в деревне был бывшей церковью. Крест сняли ещё в тридцатых, на колокольне повесили красный флаг, внутри побелили, замазав лики святых известкой. Теперь по стенам висели портреты: строгие, усатые, с глазами, которые смотрели прямо в душу. А там, где был алтарь, теперь стояла сцена, а на ней - трофейная кинопередвижка, с большой бобиной, привезённая кем-то из Германии.
Народу набилось - яблоку негде упасть. Бабы с ребятишками, мужики, те, что могли ходить, старики на костылях, подростки, даже несколько парней, вернувшихся из армии. Все пришли смотреть кино про целину. Слух об агитаторе разлетелся быстро.
Катерина стояла у стены и смотрела, как парень в гимнастёрке возится с аппаратом. Тот самый, с чубом. Свет от лампы падал на его лицо, и Катерина разглядела: молодой, лет двадцать пять, не больше. Щёки румяные, будто он только что с мороза, хотя на улице - августовская духота. Глаза светлые, быстрые, цепкие. Он что-то говорил механику, размахивая руками, и картавил чуть-чуть - смешно, но приятно. «Р» у него получалось не раскатистое, а какое-то бархатное, полу французское.
- Ну что, девки, засмотрелись? - раздалось над ухом.
Катерина дёрнулась. Рядом стоял Егор Завьялов, вернувшийся из армии ещё весной. Видный парень - высокий, плечистый, с чёрными бровями вразлёт, как у цыгана. Девки на него заглядывались, сохли по нему. А он заглядывался на Катерину. Вернее, он смотрел на неё как на вещь, которую полезно иметь в хозяйстве: работящая, справная, не пьющая.
- Чего надо? - буркнула Катерина.
- А чего ты такая дикая? Егор придвинулся, дыша в ухо табаком и самогоном, явно успел пропустить стаканчик для храбрости. - Я ж по-хорошему. Пойдём после кино, провожу.
- Сама дойду.
- Гордая, - усмехнулся Егор. - Смотри, не загордись до того, что одна останешься.
Катерина промолчала. Егор постоял, потоптался, глянул на сцену, где возился агитатор, сплюнул и отошёл к другим парням.
- Девчата и товарищи! - вдруг громко сказал парень у аппарата.
Голос у него был звонкий, мальчишеский, но с какой-то внутренней силой. Он говорил правильно, красиво, как по радио, и одновременно просто, по-своему.
- Сейчас вы увидите фильм про освоение целинных земель. Про то, как комсомольцы и молодёжь нашей страны поднимают новые просторы. Про то, как мы строим будущее!
Он говорил эти казённые слова - и Катерина почему-то чувствовала: он и сам верит в то, что говорит. Или очень хочет верить. Или заставляет себя верить, что, может быть, ещё труднее.
Свет погас. Застрекотал проектор. На белую простыню, натянутую на стене, полилось изображение.
Катерина смотрела, затаив дыхание.
Степь. Бескрайняя, жёлтая, под огромным синим небом. Тракторы настоящие, железные, с лязгом и грохотом ползут по ней, как большие жуки. Люди в ватниках, с лопатами, с песнями. Палатки, костры, красные флаги. Девушка в комбинезоне, чумазая, но счастливая, кричит в объектив: «Мы здесь первые! Мы построим новый город!»
У Катерины перехватило горло.
В темноте кто-то всхлипнул. Кажется, Зинка.
- Ерунда, - громко сказал Егор. - Там комары да пыль. А жить где? В палатках? Зимой замёрзнешь.
Никто ему не ответил.
Фильм кончился. Снова зажгли свет. Парень в гимнастёрке вышел на сцену, поднял руку.
- Кто хочет поехать? Кто хочет стать героем? Записывайтесь! Я здесь буду два дня. Комсомольская путёвка - это не просто бумажка, это билет в новую жизнь.
Народ зашумел, задвигался. Кто-то уже проталкивался к выходу: спать, завтра рано вставать. Кто-то, наоборот, подходил поближе, разглядывая агитатора, задавая вопросы.
Катерина стояла как вкопанная.
- Эй, девушка! - окликнул её голос с картавинкой. - Вы хотите спросить что-то?
Она подняла глаза. Парень смотрел прямо на неё. Улыбался широко, открыто, без тени насмешки.
- Я... - Катерина сглотнула. - А трудно там?
Парень засмеялся легко, искренне.
- Конечно, трудно! А легко только дуракам живётся. Но зато интересно! Там каждый день - новый. Понимаете? Не как здесь...
Он осекся, будто понял, что сказал лишнее. Оглянулся на толпу. Но Катерина уже слышала.
Не как здесь.
- А можно... - Она шагнула ближе. - Можно поговорить?
- Можно, - кивнул парень. - Я Алексей. А вас как зовут?
- Катерина.
- Красивое имя. Пойдёмте, Катерина, выйдем на воздух. Здесь душно.
Они вышли на крыльцо. Ночь пахла звёздами и полынью - тот же запах, что у околицы, что у Катиного дома, что у всей этой земли. Где-то далеко играла гармошка тоскливо, протяжно, как всегда.
- Вы хотите поехать? - спросил Алексей, присаживаясь на перила.
Катерина молчала. Стояла, смотрела в темноту, туда, где за избами угадывалось поле.
- Хочу, - сказала она наконец. И удивилась своему голосу - он прозвучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало, будто натянутая струна. - Очень хочу.
- Так в чём дело? Приходите завтра в сельсовет, пишите заявление.
- Не пустят, - тихо сказала Катерина. - Мать не пустит. Сказала, что не вытянет без меня. Сёстры маленькие, брат погиб, отец после войны так и не оправился...
Алексей помолчал. Потом закурил - чиркнул спичкой, осветив на миг свои светлые глаза и высокий лоб.
- Тяжело, - сказал он. - Я сам детдомовский. Никто меня не держит. Но иногда мне кажется, что это легче, когда не держат. Когда есть, от чего оттолкнуться. А если держат... Это надо решать самой.
Катерина смотрела на него. Дым от папиросы поднимался, таял в звёздном свете, смешивался с запахом полыни.
- А вы... Вы откуда?
- Из города. Из Саратова. Учился в техникуме, потом в райком направили. Я сам целину не видел, - усмехнулся он. - Но хочу. Очень хочу.
- А поедете?
- Поеду. С вами. Если наберу группу - поеду комиссаром эшелона.
Катерина вдруг почувствовала, как что-то тёплое разлилось в груди. Значит, он будет там. Рядом.
- Я приду завтра, - сказала она. - В сельсовет.
- Приходите, Катерина. Я буду ждать.
Она пошла домой, а звёзды всё светили, и полынь пахла так горько и чисто, что хотелось плакать. Или петь.
............
Другие рассказы автора можно прочитать по ссылкам ниже: