На следующее утро Варвара проснулась оттого, что Матрёна трясла её за плечо, но в этом прикосновении не было вчерашней жёсткости — скорее, привычная, будничная забота. Рука старухи была тёплой, шершавой, пахла золой и хлебом.
Однако, выйдя во двор, Варвара сразу поняла, что что-то изменилось. Анфиса стояла у колодца в окружении баб и, завидев Варвару, замолчала на полуслове. В воздухе повисла та особенная, тягучая тишина, которая бывает только перед большой бурей, когда небо ещё чистое, но птицы уже не поют.
— Доброе утро, — тихо сказала Варвара, проходя мимо.
Никто не ответил. Только скрипнул ворот колодца, да плеснула вода, падая в ведро.
— Чего это они? — спросила она у Матрёны вечером, когда они сидели в избе.
Матрёна долго молчала, помешивая ухватом в печи. Тени плясали на стенах, выхватывая то икону в углу, то трещину на потолке. Потом она выпрямилась, вытерла руки о фартук и села напротив.
— Слух пустила Анфиса, — сказала она негромко. — Будто ты по ночам письма строчишь. Шпионские.
Варвара побледнела. Даже губы побелели.
— Какие письма? Я.. я дневник пишу. Для себя. Чтобы с ума не сойти.
— А кто ж тебе поверит? — Матрёна вздохнула, и в этом вздохе была вся горечь мира. — Ты для них чужая. Молчишь всё время, не откровенничаешь. А молчание, Варя, оно страшнее крика. Кричат — значит, свои, значит, живы. А молчишь — значит, думаешь чего-то. Значит, таишь.
Варвара хотела ответить, но в дверь постучали. Не вежливо — кулаком, наотмашь.
На пороге стоял председатель Громов — муж Анфисы, грузный мужик с красным лицом и бегающими глазами. За его спиной темнели фигуры нескольких мужиков. В руках у кого-то тускло блеснул фонарь.
— Собирайся, Ильина, — сказал он, не глядя в глаза. — Сход будет.
***
Сход собрали в правлении колхоза — длинном бараке с портретами вождей на стенах. Вожди смотрели строго, чуть свысока, и улыбок на их лицах не было. Народу набилось — яблоку негде упасть. Бабы жались по углам, мужики нависали у дверей, дышали махоркой и перегаром. Варвара стояла в центре, одна, чувствуя спиной сотню взглядов. Они были тяжёлыми, как камни.
— Товарищи! — Громов стукнул кулаком по столу. Бухнуло глухо, по столу покатилась пустая чернильница. — Поступил сигнал! Гражданка Ильина, прибывшая к нам как член семьи врага народа, ведёт подозрительную деятельность. По ночам пишет! Кому пишет — неизвестно.
— Покажи, чего пишешь! — выкрикнула Анфиса из толпы.
— Да, покажи! — Подхватили голоса. — Нечего в темноте строчить! Грамотная нашлась!
Варвара подняла голову. Губы её дрожали, но она заставила себя говорить твёрдо. Голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине его услышали все.
— Это мой дневник. Я пишу о том, что вижу. О деревне. О вас. О коровах. О том, как тяжело здесь жить. Кому это надо — шпиону?
— А ты не умничай! — Громов нахмурился, сдвинул кустистые брови. — Давай сюда тетрадь.
— Нет, — сказала Варвара.
Тишина стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Кто-то сзади ахнул, кто-то затаил дыхание.
— Ты отказываешься? — Громов медленно поднялся, наливаясь краской. — Да я тебя...
И тут вперёд вышла Матрёна. Старуха проковыляла к столу, встала рядом с Варварой, подбоченилась. В её движениях было столько достоинства, сколько не снилось и Анфисе в её городском жакете.
— Чего пристали к бабе? — звонко спросила она, и голос её перекрыл гул толпы. — Грамотная пишет. У меня вот тоже рука чесалась, пока сына не убили. А ей, может, легче так! Может, она горе своё в эти бумажки закапывает!
— Молчи, Матрёна! — крикнула Анфиса, пробиваясь вперёд. — Защитница нашлась! Сама врагов пригрела!
— А ты не ори! — Матрёна повернулась к ней, и Анфиса почему-то отшатнулась. — Ты, Анфиса, лучше скажи: чего боишься? Что она про тебя напишет? Что ты людей травишь попусту? Дел у тебя других нету?
По толпе прошёл ропот. Кто-то засмеялся, кто-то зашикал, но смех был уже не злой, а понимающий. Громов растерянно оглянулся на жену.
— Ладно, — махнул он рукой. — Иди, Ильина. Но имей в виду: если что...
Варвара вышла на улицу и только здесь, на холоде, поняла, что вся дрожит. Зубы выбивали дробь, колени подгибались. Матрёна догнала её уже у дома, накинула на плечи свой тулуп.
— Спасибо, — выдохнула Варвара, хватая старуху за руку.
— Не за что, — буркнула Матрёна, но руку не отняла. — Я не тебя спасала. Я правду спасала. Она, Варя, одна на всех. Или мы её все вместе бережём, или её вообще не будет.
***
Прошла неделя, другая. Весна вползала в деревню нехотя: то пригреет солнце, так что с крыш начинало капать, то снова засыплет снегом, завоет ветром в трубе. Но всё равно чувствовалось: скоро. Воздух стал другим — пахло талой водой, прелой листвой, надеждой.
На ферме Варвара уже не роняла лопату. Руки огрубели, спина привыкла. Кожа на ладонях стала жёсткой, как подошва, и Варвара почему-то гордилась этим. Она почти не разговаривала с бабами, но те перестали шарахаться при её появлении. Кто-то даже кивал на ходу. Только Анфиса всё косилась, проходя мимо, поджимала губы и отворачивалась.
Нюрка объявилась у колодца, когда Варвара шла с работы. Девчонка сидела на срубе, болтала ногами в разношенных валенках и грызла чёрствую корку. Увидев Варвару, спрыгнула и пошла рядом, не говоря ни слова.
— Ты чего? — спросила Варвара.
— Ничего, — буркнула Нюрка. — А правда, что вы в Ленинграде жили?
— Правда.
— И что там? Красиво?
Варвара остановилась. В глазах Нюрки горел тот самый голод, который она хорошо знала, — голод по другой жизни. Не по хлебу — по красоте. По смыслу.
— Красиво, — тихо сказала она. — Неву видно из окон. Мосты. Дворцы. А ещё... Там много книг. Целые дома, битком набитые книгами.
— Дома с книгами? — Нюрка округлила глаза. — Врёте?
— Не вру. Библиотеки называются.
Нюрка оглянулась и понизила голос до шёпота.
— А я... Я читать умею. Почти. Мать научила, пока живая была. А книжек нету. Только букварь старый, весь рваный. — Она помолчала и добавила совсем тихо: — Я все буквы наизусть выучила. Где что было написано.
Варвара вспомнила о книге в своём узелке. Блок. Стихи. Для Нюрки это будет как... Как окно в тот самый другой мир.
— Приходи вечером, — сказала она. — Я дам тебе книгу.
Но вечером Нюрка не пришла.
Вместо неё прибежала соседская девчонка, запыхавшаяся, с развязавшимся платком.
— Там Нюрку... Замуж выдают! За вдовца старого, за Степана! Мать приёмная с руками отдаёт, лишь бы сбагрить! А она в овраг сбежала, искать будут, бить будут!
Варвара не думала ни секунды. Она даже удивилась потом, как легко тело подчинилось, как ноги сами вынесли на улицу. Накинула платок на ходу — и в темноту.
Овраг начинался за околицей, густо заросший ивняком. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, ноги проваливались в мокрый снег. Варвара продиралась сквозь заросли, падала, вставала, звала шёпотом, боясь кричать, вдруг кто услышит раньше времени.
— Нюра! Нюра, это я!
Девчонку она нашла под корнями старой ивы — сидела, сжавшись в комок, и тряслась. Тряслась так сильно, что, казалось, сейчас рассыплется на части.
— Не пойду, — застучала зубами Нюрка. — Утоплюсь, а не пойду.
— Вставай. — Варвара протянула руку. — Пойдём ко мне. Матрёна не выгонит.
Нюрка подняла заплаканное лицо. В темноте глаза её казались огромными, как у затравленного зверька.
— А вы... Вы не боитесь? Из-за меня?
Варвара вдруг улыбнулась — впервые за долгое время. Улыбка вышла кривая, усталая, но настоящая.
— Боюсь, — честно сказала она. — Но это неважно. Пошли.
Они ввалились в избу мокрые, грязные, с ног до головы в снегу и глине. Матрёна всплеснула руками, хотела заругаться, но, увидев Нюркино лицо — белое, с размазанными по щекам слезами, — только махнула.
— Полезайте на печь. Замёрзли, дуры. Завтра разбираться будем.
Ночью, когда Нюрка согрелась и засопела на полатях тихо, по-детски, всхлипывая во сне, Варвара достала свою книгу. Блок. «Незнакомка». Пальцы сами раскрыли её на заложенной странице. Она тихо, почти беззвучно, прочитала в темноту:
«И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна...»*
— Красиво, — раздался шёпот Нюрки. Девчонка не спала, смотрела на неё из темноты блестящими глазами. — А про что это?
— Про чужую среди своих, — ответила Варвара. — Про ту, которую никто не понимает.
Нюрка помолчала, потом спросила совсем тихо:
— Это вы про себя?
Варвара не ответила. Она смотрела в темноту и думала о том, что Нюрка права. И что теперь их двое таких.
***
Той же ночью её разбудил запах гари.
Сначала Варвара подумала, что это во сне, слишком часто ей снился пожар, почему-то именно пожар. Но запах становился всё сильнее, въедливый, удушливый, и вдруг с улицы донёсся крик:
— Гори-и-им! Ферма горит!
Варвара скатилась с полатей, натянула сапоги на босу ногу — пальцы не попадали в голенища, — выскочила во двор.
Небо над фермой полыхало оранжевым. Казалось, сам воздух горит, плавится, течёт на землю огненными реками. Бабы бежали с вёдрами, мужики тащили багры, кто-то кричал, кто-то плакал.
— Телята! — закричал женский голос, перекрывая шум. — Телята там!
Варвара побежала. В голове было пусто и звонко. Она не думала о том, что может сгореть, — ноги сами несли к огню.
Крыша сеновала уже рухнула, обрушив в небо сноп искр, но из коровника доносилось отчаянное мычание. Люди метались вокруг, но жар был такой, что близко не подойти. Кожа лица горела даже на расстоянии.
Варвара сорвала с себя телогрейку, намочила её в луже талой воды, накинула на голову и нырнула в дверь.
Внутри было как в аду. Дым ел глаза, слёзы текли ручьями, пламя гудело где-то совсем рядом, облизывало стены. Она нащупала задвижку на загородке — горячую, обжигающую пальцы, — дёрнула. Телята жались друг к другу, обезумев от страха, мычали жалобно, по-детски.
— Пошли! — закричала она, хватая первого за шею. Шерсть была горячей, пахло палёным. — Пошли, дураки!
Она выталкивала их одного за другим, задыхаясь, кашляя, чувствуя, как пламя лижет спину. Сколько их было — пять, шесть? Она сбилась со счёта. В какой-то момент руки её схватили снаружи, потащили — и она вывалилась на снег, в грязь, в холод, хватая ртом воздух. Лёгкие горели, в глазах стояла красная пелена.
Над ней стояли люди. Лица расплывались в дыму и слезах, но Варвара видела главное — они смотрели на неё не как на чужую.
— Руки... —Услышала она чей-то голос. — Гляньте, руки-то...
Варвара подняла руки. Кожа на них вздулась пузырями, висела лохмотьями, сквозь прорехи виднелось красное мокрое мясо. Она вдруг почувствовала боль — и закричала. Кричала долго, пока кто-то не плеснул в лицо водой.
***
Очнулась она уже в избе. Над ней сидела Матрёна и мазала руки чем-то вонючим — то ли салом, то ли мазью из трав. Пахло дёгтем и ещё чем-то горьким.
— Лежи, — строго сказала старуха, хотя в голосе её дрожала едва заметная теплота. — Всех вытащила, дура. Телят всех спасла. А сама чуть не сгорела.
Варвара попыталась улыбнуться, но губы не слушались — потрескались, запеклись.
— Я не для них... — прошептала она, с трудом ворочая языком. — Я для себя. Чтобы знать, что я живая ещё.
Матрёна отвернулась, но Варвара успела заметить, как блеснули её глаза. Или показалось?
Дверь скрипнула. Вошли бабы. Молча, одна за другой. Одна поставила на стол кринку молока, другая — горшок с мёдом, третья положила чистую холстину. И так же молча вышли. Только в дверях каждая оглядывалась коротко, по-доброму.
Последней в дверях показалась Анфиса. Она замерла на пороге, глядя на Варварины руки — обмотанные тряпками, страшные, чужие. Варвара смотрела на неё в упор, не отводя глаз.
Анфиса хотела что-то сказать, губы её шевельнулись, но только махнула рукой и вышла.
— Ничего, — сказала Матрёна, снова принимаясь за бинты. — Оттаяла немного деревня-то. Ты, Варя, главное сделала. Ты им доказала: ты не чужая.
Варвара закрыла глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояло полыхающее небо, и мычали телята, и кто-то кричал. Но сквозь этот хаос пробивалось новое, странное чувство.
Она была нужна. Здесь. Этим людям.
............
*А.А. Блок «Незнакомка» 1906 г.