Светка тряслась, как осиновый лист, и прятала пепельницу в цветочный горшок. Через полчаса должна была приехать «Мама» с большой буквы М — проверить, достаточно ли стерильны полы и правильно ли невестка варит борщ. Я, как главный враг семейного счастья, должна была исчезнуть. Но тут в дверь позвонили. На пороге стояла не свекровь, а фейерверк в юбке, который перевернул этот дождливый вечер с ног на голову.
— Ленка, ты не понимаешь, она заметит! Она видит пыль даже там, где её ещё нет, она её предсказывает! — Светка металась по кухне, сжимая в руках влажную тряпку так, словно хотела выжать из неё саму суть бытия.
Я сидела на подоконнике, болтала ногой и меланхолично жевала сушку. За окном серым одеялом на город опустился ноябрь. Самое время для депрессии или горячего чая, но у моей подруги намечалась инспекция. Тамара Георгиевна, женщина строгих правил и стальной воли, ехала с ревизией.
— Света, сядь, — сказала я. — Ты уже протерла этот стол трижды. Сейчас лак сотрешь.
— Она сказала, что я распустилась. Что Игорь ходит в неглаженом. И главное — что это ты на меня плохо влияешь. «Гони эту вертихвостку, — говорит, — слушай мать. Подруги предадут, а мать добра желает».
Тамара Георгиевна меня, мягко говоря, недолюбливала. Для неё я была олицетворением всего того хаоса, от которого она пыталась оградить своего драгоценного сына. Я была слишком громкой, слишком рыжей и, о ужас, не замужем в свои двадцать семь.
— Если она увидит тебя здесь... — начала Светка, округляя глаза.
— То что? Съест меня? Я несъедобная, — усмехнулась я. — Успокойся. Я обещала помочь тебе с пирогом? Обещала. Вот сейчас поставим в духовку, и я испарюсь.
Но планам по тихому исчезновению не суждено было сбыться.
В ванной комнате раздался грохот и сочное мужское ругательство. Мы обе вздрогнули. Ах да, я забыла упомянуть третье действующее лицо этой драмы. Виталик. Мастер по ремонту стиральных машин, которого Света вызвала с утра, надеясь, что он управится до приезда «генеральши».
Виталик высунулся из ванной. Это был мужичок неопределенного возраста, в комбинезоне, испачканном смазкой, и с философским выражением лица.
— Хозяйка, тут дело труба, — сообщил он басом. — Подшипник полетел, барабан клинит. Как, собственно, и мою личную жизнь. Чаю нальете? А то я сейчас заплачу от безысходности.
Света застонала.
— Виталик, миленький, у меня свекровь через двадцать минут! Какой чай?
— Ну, нет так нет, — вздохнул мастер и скрылся в недрах ванной.
И тут в дверь позвонили.
Светка побледнела до синевы. Она замерла посреди кухни, прижав тряпку к груди.
— Рано... Она приехала раньше... Ленка, в шкаф! На балкон!
— Спокойно, — я спрыгнула с подоконника. — Тамара Георгиевна не звонит в звонок. Она открывает своим ключом.
Я пошла в коридор. Глазок показал мне нечто странное. Там стояла не строгая дама в сером пальто, а какое-то яркое пятно.
Я открыла.
На пороге стояла женщина лет шестидесяти. На ней была ярко-бирюзовая куртка, шарф всех цветов радуги и шляпка с таким широким полем, что под ним можно было спрятаться от дождя втроем. В руках она держала огромный пакет и... гитару в чехле.
— Здрасьте! — гаркнула она так, что в ванной Виталик уронил гаечный ключ. — Квартира Игоря и Светланы? Или я опять этажи перепутала, склероз проклятый?
— Они самые, — растерянно кивнула я. — А вы...
— А я — тётя Люда! Людмила Игнатьевна для налоговой, Людок для своих. Посторонись, не загораживай фэншуй!
Она вкатилась в квартиру, как шар для боулинга, снося на своем пути мою осторожность. Светка выглянула из кухни, дрожа всем телом.
— Вы от Тамары Георгиевны? — пискнула она.
Тётя Люда замерла, снимая один ботинок. Посмотрела на Свету, потом на меня, потом расхохоталась. Смех у неё был грудной, заразительный, с хрипотцой.
— От неё, родимой. От неё, змеи подколодной, — весело заявила она. — Я её лучшая подруга. Бывшая. Мы с ней не виделись лет двадцать. А тут я узнала через общих знакомых, где её сыночек живет. Дай, думаю, зайду, посмотрю на невестку, которую Томка так старательно «строит».
Она прошла на кухню, плюхнула пакет на стол и начала доставать сокровища: банку соленых огурцов, бутылку чего-то домашнего мутного и толстый, бархатный фотоальбом.
— Ставьте чайник, девочки! Сейчас будет сеанс разоблачения черной магии.
Ситуация становилась сюрреалистичной. Виталик в ванной, я — «нежелательный элемент», Светка на грани обморока и эта яркая женщина, которая вела себя так, будто жила здесь всегда.
Мы сели пить чай. Вернее, чай пили мы со Светой, а Людмила плеснула себе в чашку из своей бутылки.
— Значит, учит тебя жить? — спросила она, вгрызаясь в сушку. — Говорит, подруг не слушай, слушай маму?
— Говорит, — кивнула Света.
— Ханжа, — с любовью и ненавистью одновременно припечатала Люда. — А ведь мы с ней... Эх! Смотрите.
Она открыла альбом.
Мы со Светкой склонились над пожелтевшими страницами и ахнули.
На черно-белом фото две девушки в мини-юбках, которые больше напоминали широкие пояса, стояли в обнимку с какими-то лохматыми парнями. У одной из девушек (в которой безошибочно угадывалась Людмила) в зубах была сигарета. А вторая...
— Это... Тамара Георгиевна?! — выдохнула Света.
На фото её свекровь, всегда застегнутая на все пуговицы, хохотала, запрокинув голову, и держала в руке бутылку портвейна. Начес на голове был такой, что в нем могли бы гнездиться небольшие птицы.
— Она самая, — довольно кивнула Люда. — 1982 год. Мы на практике в колхозе. А вот это — Крым. Дикарями. Видишь палатку? Мы её украли у физрука.
Фотографии мелькали одна за другой. Тамара Георгиевна на мотоцикле. Тамара Георгиевна танцует на столе. Тамара Георгиевна красит волосы перекисью водорода и синькой в какой-то тазу.
Из ванной вышел Виталик, вытирая руки тряпкой.
— Простите, дамы, перекур. О, фотки? — он бесцеремонно заглянул через плечо Людмилы. — Ничего себе аппараты были. Я про мотоцикл, если что. "Ява"?
— "Чезет", дурик! — отмахнулась Люда. — Томка на нем гоняла, как ведьма на помеле. Парни за ней табунами ходили. А она выбрала своего зануду-инженера и решила стать святой. И меня отшила. Сказала: «Люда, ты меня компрометируешь своим образом жизни».
Светка смотрела на фотографии с таким выражением, будто ей открыли тайну мироздания. Образ деспотичной свекрови трещал по швам.
— Так вот, — Люда захлопнула альбом. — Я зачем пришла. Я слышала, она тебя совсем затравила. Хочет, чтобы ты дома сидела, крестиком вышивала. Не давайся, девка! Она сама несчастная была, вот и тебя хочет в эту тоску загнать. Завидует она твоей молодости, вот что.
И тут случилось то, чего мы боялись.
Замок входной двери щелкнул. Поворот, второй. Дверь открылась.
На кухне повисла тишина, звенящая, как натянутая струна. Даже Виталик перестал жевать печенье.
В проеме появилась Тамара Георгиевна. В безупречном пальто, с идеальной укладкой и лицом, полным решимости найти пыль.
— Светлана, я надеюсь, ты... — начала она ледяным тоном, но осеклась.
Её взгляд просканировал пространство. Я — у окна (враг №1). Виталик в грязном комбинезоне (неизвестный мужчина). И, наконец, Людмила в своей бирюзовой куртке, восседающая во главе стола как королева.
Тамара Георгиевна пошатнулась. Её лицо, обычно непроницаемое, пошло красными пятнами.
— Люда? — голос свекрови дрогнул. — Что ты... Как ты здесь...
— Привет, Тома, — Люда улыбнулась, но в глазах её не было злобы, только какая-то грустная ирония. — Да вот, зашла проведать молодежь. Рассказываю им, как мы с тобой на БАМ собирались сбежать, да твой папаша нас с поезда снял.
Тамара Георгиевна медленно сняла пальто и повесила его на крючок. Она выглядела так, будто её ударили пыльным мешком из-за угла. Вся её властность куда-то испарилась.
— Ты... ты показала им альбом? — тихо спросила она, кивнув на бархатную обложку.
— А то! Страна должна знать своих героев.
Светка вжалась в стул, ожидая грозы. Я приготовилась защищать подругу. Виталик с интересом наблюдал, явно считая, что это лучше любого сериала.
Но грома и молний не последовало.
Тамара Георгиевна подошла к столу, посмотрела на недопитую бутылку мутной жидкости, принесенную Людой, потом на Свету, которая с ужасом ждала приговора.
— Ты всегда была сумасшедшей, Людка, — сказала свекровь. Голос её звучал странно. Устало. — Зачем ты пришла?
— Затем, Тома, что ты дура, — спокойно ответила Люда. — Ты девчонку грызешь почем зря. А сама помнишь, как твоя свекровь, Царство ей Небесное, тебе кровь пила? Как она твои платья выбрасывала, потому что они «вызывающие»? Ты же выла в подушку! А теперь сама стала драконом.
Тамара Георгиевна села на табуретку. Прямая спина согнулась. Внезапно она показалась мне просто пожилой, одинокой женщиной, которая так старательно строила фасад идеальной жизни, что сама себя в нём замуровала.
— Я просто хотела, чтобы у них всё было правильно, — глухо сказала она. — Не так, как у нас. Чтобы порядок...
— Порядок в доме не заменит бардака в голове, — философски заметил Виталик, допивая чай. — У меня вот дома стерильно, жена ушла, кота забрала. Скукотища.
Тамара Георгиевна впервые посмотрела на мастера.
— У вас ус отклеился... то есть, пятно на носу, — машинально заметила она, но без обычной язвительности.
— Тома, выпей, — Люда подтолкнула к ней чашку. — Это мой фирменный, на клюкве.
Мы замерли. Свекровь, которая не пила ничего крепче кефира, посмотрела на чашку. Потом на Люду. Потом на нас со Светой.
— А, чёрт с ним, — махнула она рукой. И выпила. Залпом.
Светка икнула от неожиданности.
— Крякнула система, — прошептал Виталик мне на ухо. — Перезагрузка пошла.
И тут Тамара Георгиевна заплакала. Тихо так, без истерик. Просто потекли слезы, смывая идеальный тональный крем.
— Я же скучала, Людка, — сказала она, шмыгая носом. — Ты когда уехала тогда с тем музыкантом... Я думала, ты меня бросила. Потому что я скучная стала. Потому что замуж вышла, ребенка родила.
— Дура ты, Тома, — Люда тоже шмыгнула носом и полезла обниматься. — Я уехала, потому что влюбилась как кошка. А ты нос задрала! «Мы теперь интеллигенция, нам с богемой не по пути».
Они сидели, обнявшись — строгая «генеральша» и яркая «городская сумасшедшая», и ревели. Сюжет повернулся так круто, что нас чуть не выкинуло на обочину. Оказывается, вся эта война с невесткой и подругами была лишь эхом старой обиды. Свекровь запрещала Свете дружить со мной не потому, что я плохая, а потому что боялась: подруга уведет Свету в другую, веселую жизнь, а она, Тамара, снова останется одна, ненужная и «скучная».
— Девочки, — сказала я, нарушая момент, — может, пирог достанем? А то сгорит к чертям, и вот тогда точно будет повод для скандала.
Через час картина на кухне была достойна кисти фламандских живописцев. Тамара Георгиевна, раскрасневшаяся и с растрепавшейся прической, спорила с Людой, кто из них круче танцевал рок-н-ролл в восемьдесят третьем. Виталик, починивший-таки машинку, сидел с нами и травил байки про застрявшие в фильтрах носки.
— А ты, Светочка, — вдруг обратилась свекровь к невестке, — ты это... не слушай меня старую. Ну, то есть слушай, но через раз. Борщ у тебя нормальный. Мясо, правда, немного жестковато, но съедобно.
Это было равносильно признанию в любви. Света просияла.
— А ты, — она повернулась ко мне, — Ленка, да? Ну, рыжая... Ты хоть и язва, но за подругу горой. Это... это хорошо. Редкость сейчас.
— Спасибо, Тамара Георгиевна, — я склонила голову. — Вы тоже... ничего. С огоньком.
— С огоньком! — хохотнула Люда. — Да она пожар!
Когда вечер закончился, и мы провожали гостей, Тамара Георгиевна задержалась в дверях. Она надела свою шляпу, поправила пальто, снова обретая привычный строгий вид, но глаза были другими. Теплыми.
— Люда, телефон мне свой напиши. И это... альбом оставь. Я Игорю покажу. Пусть знает, что мать не всегда была... памятником.
Когда дверь закрылась, Светка сползла по стене и выдохнула.
— Ленка, ты видела? Ты это видела?
— Видела, — кивнула я, доедая последний кусок пирога. — Чудеса дрессировки.
— Как думаешь, она теперь отстанет?
— Совсем не отстанет, это характер, — честно сказала я. — Но теперь у нас есть секретное оружие. Тётя Люда. И компромат 1982 года.
Светка рассмеялась, легко и счастливо.
— Знаешь, — сказала она, — правду говорят: «Кто старое помянет — тому глаз вон, а кто забудет — тому оба». Хорошо, что Люда не забыла.
— И хорошо, что Виталик машинку починил, — добавила я. — А то стирать вручную с такой свекровью — это точно повод для развода.
Мы стояли в коридоре, слушали, как за окном шумит дождь, и понимали: гроза прошла. Не на улице, а здесь, в квартире. И дышать стало как-то легче.
Вот такая жизнь. Никогда не знаешь, что скрывается за строгим фасадом «правильной» женщины — может быть, там прячется девчонка на мотоцикле, которая просто очень боится одиночества.
Рекомендуем почитать: