Павел Андреевич Ершов вышел из стеклянных дверей метро «Чертановская». Поправил воротник осеннего пальто и посмотрел на высящиеся впереди бетонные башни экспериментального советского микрорайона.
Здесь не было уютной тесноты его родных Чистых прудов. Северное Чертаново давило монументальной серостью, широкими, продуваемыми ветром пространствами и шумом бесконечной стройки где-то со стороны Балаклавского проспекта. Ершов вздохнул. В девяностые он ездил сюда на задержания, а теперь приехал к призраку собственной юности.
Найти Виктора оказалось несложно. Виктор Сергеевич Логинов, когда-то подающий надежды живописец, а ныне — просто спившийся человек, обитал на последнем этаже одной из этих бетонных сот, в квартире, которая по документам числилась творческой мастерской.
Лифт, исписанный маркерами, с натужным скрежетом вознес Ершова на шестнадцатый этаж. В коридоре пахло кошачьей мочой и жареной картошкой. Дверь нужной квартиры была оббита рваным, еще советским дерматином. Из-под нее тянуло застарелым перегаром и дешевым табаком.
Ершов нажал на кнопку звонка. Тишина. Он постучал — сначала костяшками, потом тяжелой рукоятью зонта. За дверью послышалось шарканье, лязгнул замок.
На пороге стоял старик. Ершову и самому было шестьдесят, но человек перед ним выглядел на все восемьдесят. Всклокоченные седые волосы, глубокие рытвины морщин на землистом лице, дрожащие руки, покрытые пигментными пятнами. На нем был заляпанный краской и чем-то жирным растянутый свитер.
— Вам кого? — хрипло спросил хозяин, щурясь слезящимися глазами.
— Здравствуй, Витя, — тихо сказал Ершов. — Не узнаешь? А мы ведь с тобой летом восемьдесят восьмого кирпичи в Замоскворечье таскали.
Виктор вздрогнул. В его мутном взгляде на секунду промелькнуло что-то осмысленное, а затем — животный, липкий страх. Он попытался захлопнуть дверь, но Ершов, не растеряв былых навыков, мягко, но непреклонно вставил носок ботинка в щель.
— Я один, Витя. И я без формы. Давно уже на пенсии. Дай войти.
Мастерская представляла собой удручающее зрелище. Холсты, повернутые лицом к стене, горы пустых бутылок, окурки, плавающие в банках из-под растворителя. Свет едва пробивался сквозь немытые, засиженные мухами окна.
Ершов не стал садиться на предложенный продавленный табурет. Он достал из внутреннего кармана распечатанную фотографию — ту самую, с их студенческой практики в купеческом особняке. Четверо улыбающихся парней на фоне ободранной лепнины. Боря, Витя, сам Пашка Ершов и Илья. Тогда, в 1988 году, Витька всем раздал по фотографии.
— Ильи Воронцова больше нет, Витя, — произнес Ершов, внимательно наблюдая за реакцией бывшего друга. — Умер. Скорее всего, ему помогли.
Виктор не удивился. Он рухнул на застеленный грязным пледом диван, обхватил голову дрожащими руками и тихо, по-собачьи заскулил.
— Я знал Я чувствовал, что этим кончится, — пробормотал он, не поднимая глаз.
— Чем «этим»? — Ершов сделал шаг вперед, его голос стал жестче, приобретая знакомые допросовые интонации. — Что произошло тогда, в восемьдесят восьмом? Мы вчетвером готовили тот дом к реставрации. Потом Борис ушел в бизнес, стал крупным застройщиком. Ты — закрылся здесь. А Илья нашел тот свинцовый тубус. Помнишь? Тяжелый такой, запаянный. Забрал его «посмотреть», и мы все сделали вид, что забыли об этом. Что в нем было, Витя?
Художник вскинул голову. Его лицо исказила гримаса ужаса. Он судорожно потянулся к недопитой бутылке водки на столе, прямо из горла сделал несколько больших глотков и закашлялся.
— Мы не должны были туда лезть, Паша — задыхаясь, просипел он. — Мы тронули то, что трогать нельзя. Этот тубус Илья думал, там чертежи. Дурак! Мы все дураки!
— Что там было? Картины? Деньги? Документы? — давил Ершов.
— Прошлое! — вдруг истерично выкрикнул Виктор, роняя бутылку. Водка потекла по линолеуму, смешиваясь с грязью. — И теперь оно вернулось за долгами! Понимаешь ты, легавая твоя душа?! Оно вернулось! Боря думал, что откупится своими бетономешалками Илья думал, что спрятался в своём антиквариате. А оно всех найдет! Всех! И меня, и тебя!
Он забился в угол дивана, подтянув колени к груди, и начал бессвязно бормотать что-то про кровь на холстах, про тени, которые выходят из разрушенных стен, и про то, что авангард не прощает предательства.
Ершов смотрел на эту истерику с тяжелым сердцем. Профессиональное чутье подсказывало: Виктор не играет. Он действительно до смерти напуган, его разум разрушен не только алкоголем, но и годами паранойи. Добиться от него конкретики сейчас невозможно — он просто сломается окончательно.
Павел Андреевич достал из визитницы строгий белый прямоугольник из плотной бумаги. «П.А. Ершов. Оценка и экспертиза антикварных изданий».
Он положил визитку на край стола, подальше от растекшейся водки.
— Если вспомнишь что-то конкретное — звони, — тихо сказал он.
Виктор не ответил, продолжая раскачиваться из стороны в сторону и шептать про долги прошлого.
Ершов вышел из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь. В подъезде по-прежнему воняло кошачьей мочой, но сейчас этот запах казался спасительным возвращением в реальность. Следователь спустился по лестнице, не дожидаясь лифта. В груди тянуло. Илья мертв. Борис, видимо, по уши в чем-то криминальном. Виктор сошел с ума.
Свинцовый тубус из разрушенного купеческого особняка оказался ящиком Пандоры, и, кажется, крышку с него сорвали окончательно. Ершов вышел на улицу, поднял воротник от пронизывающего чертановского ветра и направился к метро. Ему предстояло найти Бориса.
Продолжение следует:
Если интересно, прошу поддержать лайком, комментарием, перепостом, может подпиской! Впереди, на канале, много интересного! Не забудьте включить колокольчик с уведомлениями! Буду благодарен!