Весенняя Москва встретила Ершова мелким, теплым дождичком. Выйдя из метро на «Чистых прудах», Павел Андреевич свернул в свой переулок.
Здесь, в старом кирпичном доме, за толстыми стенами, городская суета отступала. Квартира встретила его привычным запахом книжной пыли, ванили и старого дерева. Ершов не стал включать верхний свет. Щелкнул кнопкой электрического чайника, снял влажный плащ и тяжело опустился в глубокое кожаное кресло.
Смерть Ильи. Панические атаки. Профессиональный «шмон» в кабинете на Фрунзенской. И пропавшая фотография.
Ершов закрыл глаза. В тишине квартиры слова Полины зазвучали особенно отчетливо: «Тени прошлого оказались длиннее, чем он думал…»
Чайник щелкнул, но Павел Андреевич не пошевелился. Его сознание уже проваливалось сквозь десятилетия, уносясь туда, где не было ни элитных квартир, ни арт-дилеров, ни мертвых друзей.
Лето 1988 года.
Жара стояла одуряющая. Густая, удушливая пыль от битого красного кирпича скрипела на зубах, забивалась в волосы, оседала на потных спинах. Замоскворечье стремительно теряло свой исторический облик. Старый купеческий особняк в Голутвинском переулке, переживший революцию и войну, приговорили к реставрации.
Их было четверо — крепких, голодных до жизни студентов, нанявшихся на летнюю шабашку. Платили щедро, задача была простой: вынести строительный мусор и сбить старую штукатурку перед тем, как пригонят декораторов.
Ершов, тогда еще просто Пашка, орудовал ломом. Рядом, тяжело дыша, махал кувалдой Боря — хваткий, прагматичный парень, который спустя годы станет крупным застройщиком и сам начнет стирать с лица Москвы такие вот особняки. В углу, на перевернутом ящике, сидел Витька. Он единственный сачковал: тонкими пальцами быстро делал наброски разрушенных сводов в блокноте. Тогда непризнанный гений, а ныне — спившийся обитатель хрущевки в Чертаново.
Илья Воронцов стоял у несущей стены. Уже тогда в нем просыпался нюх антиквара — пока остальные махали кувалдами, Илья внимательно простукивал кирпичную кладку.
— Паш, тормози! — голос Ильи дрогнул. — Дай-ка лом.
Ершов подошел, вытирая пот со лба. Илья ударил ломом в стену. Звук был глухим. Пустота.
Вчетвером они выломали несколько кирпичей. За ними открылась узкая, аккуратно замурованная ниша. Внутри, покрытый вековой пылью, лежал тяжелый свинцовый тубус — длинный, запаянный с обеих сторон. Идеальный контейнер, защищающий содержимое и от крыс, и от сырости, и от огня.
— Что там? Золото? — глаза Бори алчно блеснули.
— Скорее, чертежи или холсты, — авторитетно заявил Илья, с трудом вытаскивая тяжелую находку. — Свинец используют для сохранности живописи или важных бумаг. Парни, давайте так: я заберу его «посмотреть». Покажу одному знающему человеку. Если там что-то ценное — делим на четверых. По рукам?
Они согласились. Они были молоды и верили друг другу.
— Эй, историки! — крикнул Витька, доставая свой старенький «ФЭД». — Встаньте к стене! Для потомков.
Они обнялись за плечи на фоне пролома. Грязные, счастливые. Илья стоял с краю, бережно прижимая к ноге свинцовый тубус. Щелкнул затвор. Вечером того же дня Витька проявит пленку и сделает четыре одинаковых снимка. На паспарту своего экземпляра Илья позже выведет: «Замоскворечье, лето 1988».
Ершов помнил, что было потом. Илья сказал, что в тубусе оказались лишь истлевшие от времени бухгалтерские книги купца, не представляющие ценности. Они посмеялись, выпили портвейна с досады и забыли об этом.
До сегодняшнего дня.
Ершов резко открыл глаза. В комнате стало совсем темно.
Он подошел к столу, включил настольную лампу с зеленым абажуром и открыл крышку ноутбука. Пальцы привычно забегали по клавиатуре, открывая закрытые базы данных МВД, доступ к которым ему по старой дружбе давали бывшие коллеги.
Мозаика складывалась в пугающую картину. Тот, кто проник в кабинет Ильи, искал не мифические ценности. Он искал фотографию. Ему нужно было точно знать, кто еще был в тот день в разрушенном особняке. Кто еще видел свинцовый тубус.
Илья мертв. Борис теперь фигура публичная, к нему так просто не подобраться, у него охрана. А вот Ершов и Витька
— Твою мать, Витя, — прошептал Ершов, вбивая в строку поиска данные старого друга. — Только бы ты не допился до белой горячки и открыл мне дверь.
Павел Андреевич достал из ящика стола старый, но ухоженный травматический ПМ, проверил обойму и сунул его в кобуру. Чай так и остался нетронутым. Оценщику букинистического магазина предстояла поездка в ночное Чертаново. И Ершов, бывший следователь МУРа, чувствовал: счет пошел на часы.
Если интересно, прошу поддержать лайком, комментарием, перепостом, может подпиской! Впереди, на канале, много интересного! Не забудьте включить колокольчик с уведомлениями! Буду благодарен!