«Ключ от пепла». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 13. Ночная вылазка
Вера бежала за Михалычем, проваливаясь в снег и молясь, чтобы фонарь не погас.
Лес встретил их черной стеной. Тропинка, протоптанная за день, уже начала заметаться – ветер усилился, поземка стелилась по земле, заметая следы. Михалыч шел быстро, уверенно, будто видел в темноте.
– Куда мы? – крикнула Вера, задыхаясь.
– К Строгановке. Там следы.
– Откуда знаете?
– Видел. Я за дровами пошел, смотрю – следы от ее дома в лес. Свежие. Пошел по ним – а там кровь.
Вера похолодела. Баба Маша – единственная, кто знал всю историю. Единственная, кому Вера доверяла почти безоговорочно. Если с ней что-то случилось...
– Быстрее, – поторопила она Михалыча.
Через полчаса они вышли к Строгановке. Черные развалины торчали из снега, как скелеты. Луна вышла из-за туч, осветив поляну призрачным светом.
– Вон, – Михалыч указал рукой.
Следы вели к колодцу. Тому самому, в центре села, старому, страшному. И обрывались у самого края. Вера подбежала. На снегу темнели пятна – кровь, уже замерзшая, черная в лунном свете. И следы борьбы – снег взбит, утоптан.
– Она здесь была, – выдохнула Вера. – А где сейчас?
Михалыч обошел колодец, посветил фонарем внутрь. Чернота. Ни звука.
– Неужели туда сбросили? – прошептал он.
Вера заглянула через плечо. Глубоко. Если баба Маша там – живой ей не выбраться.
– Надо лезть.
– С ума сошла? Сруб старый, рухнет – похоронит обоих.
– А если она там живая и ранена?
Михалыч замялся. Вера уже скидывала рюкзак, доставала веревку, которую Воронцов оставил еще с утра.
– Страхуйте, – скомандовала она. – Я полезу.
– Верка, дура ты...
Но она уже привязывала веревку к поясу, другой конец кинула Михалычу.
– Держите крепко. Если дерну три раза – вытаскивайте.
Она перекинула ноги через край, нащупала выступы в срубе – старые, скользкие, но держались. Медленно начала спускаться. Холод пробирал до костей. Стены колодца обросли мхом и льдом, пальцы коченели. Вера считала про себя, чтобы не сбиться: раз, два, три... На счет «двадцать» ноги коснулись воды. Ледяной обжигающий холод пронзил тело. Вера вскрикнула и ухватилась за веревку. Вода, которая почему-то не замёрзла, несмотря на мороз, доходила до пояса, и это была не просто жидкость, а натуральная смерть: пробудь в такой пять минут, и всё, сердце остановится.
– Есть кто? – крикнула Вера в темноту.
Тишина. Только эхо от стен. Вера пошарила ногой по дну – илистое, скользкое. Сделала шаг, другой. Рукой нащупала что-то – тряпка? Нет, одежда.
– Баба Маша!
Тело было неподвижно, наполовину в воде, наполовину на какой-то плите – видимо, старый выступ, сохранившийся со времен, когда колодец строили. Вера подгребла ближе, нащупала лицо – холодное, но, кажется, дышит? Пульс? Слабый, еле уловимый, но есть!
Она рванула веревку три раза.
– Тащите! – заорала что было сил. – Живая!
Наверху зашевелились, веревка натянулась. Вера обхватила бабу Машу руками, прижала к себе, пытаясь удержать. Тело старухи было легким – кости да кожа, но мокрая одежда тянула вниз.
– Тяните! – крикнула она снова.
Веревка дернула вверх. Вера стиснула зубы, вцепилась в бабу Машу мертвой хваткой. Стены колодца поплыли мимо – темные, страшные, бесконечные. Рывок – и они вылетели на поверхность. Михалыч упал на снег, выдохшись. Рядом рухнули Вера и баба Маша.
– Жива? – прохрипел он.
– Кажется, да. – Вера трясущимися руками расстегнула тулуп бабы Маши, приложила ухо к груди. Дышит. Слабо, но дышит. – Надо в тепло. Быстро.
– До деревни не донесем – замерзнет.
– Тогда костер. Скорее!
Михалыч бросился собирать сухие ветки, благо вокруг развалин было полно старого дерева. Вера стащила с себя пуховик, накрыла старушку. Та лежала бледная, синяя, с закрытыми глазами.
– Баба Маша! – Вера похлопала ее по щекам. – Баба Маша, очнитесь!
Веки дрогнули. Открылись мутные, невидящие глаза.
– Где я? – прошептала спасённая.
– В Строгановке. Вас сбросили в колодец. Мы вытащили.
Баба Маша попыталась что-то сказать, но закашлялась. Изо рта потекла вода.
– Молчите, молчите, – Вера утёрла ей лицо платком. – Сейчас костер разведем, согреетесь.
Михалыч уже запалил огонь – сухие ветки, обнаруженные под одним из завалов, занялись быстро, давая тепло. Вера подтащила бабу Машу ближе, растирала ей руки, ноги, лицо.
– Кто вас? – спросила она. – Кто сбросил?
Баба Маша смотрела на огонь, и в глазах ее стоял ужас.
– Света, – прошептала она. – Почтальонка.
Вера замерла.
– Света? Молодая? С ребенком?
– Она. Пришла вечером, сказала, письмо принесла. Я открыла. А она... она толкнула меня. Я упала, ударилась. А потом – темнота. Очнулась уже здесь.
Вера с Михалычем переглянулись.
– Света? – недоверчиво переспросил он. – Тихая такая, с сыном? Не может быть.
– Может, – Вера уже соображала быстро. – Ее фамилия какая?
– Козлова, – ответил Михалыч. – Она из Козловых, дальняя родня тем двоим, что у нас в деревне.
– Козлова, – повторила Вера. – А в списке доносчиков были Козловы?
Михалыч побледнел.
– Дед мой Козлов был. И Петровна Козлова. И те двое, братья, тоже Козловы. Это наша фамилия.
– Света – ваша родственница?
– Дальняя. Но родня.
Вера смотрела на огонь и раскладывала по полочкам. Света – молодая мать, тихая, незаметная. Никто бы не подумал. Но если она из семьи доносчиков, если знала, что правда может выйти наружу, если боялась за сына...
– Она Павла Павловича убила? – спросила Вера вслух.
– Могла, – кивнул Михалыч. – Она ж почтальонка, все дома обходит, все знает. Могла и ночью прийти – кто проверит?
– А Петровну? Та знала что-то. Может, Света боялась, что Петровна расскажет.
– И моего отца тогда, в шестидесятых, – вдруг подала голос баба Маша. – Тоже Козловы. Я теперь вспомнила. Мать говорила: Козловы, они всегда себе на уме. Бойся их.
Вера встала.
– Надо в деревню. Немедленно. Если Света узнает, что баба Маша жива, она может сбежать. Или убить еще кого-то.
– А баба Маша?
– Я с ней останусь, – вызвался Михалыч. – Костер поддержим, переждем. Ты иди. И Воронцова вызови.
Вера кивнула и побежала. Лес летел мимо, ветки хлестали по лицу, но она не чувствовала боли. Только одна мысль: успеть, успеть, успеть.
Она вылетела из леса через полчаса, запыхавшись, вся мокрая от пота и снега. В деревне горели огни – мирная картина, если не знать.
Вера подбежала к дому Светы. Маленький, аккуратный домик на краю улицы. Свет горел в окне. Она постучала. Тишина. Еще раз – громче. Дверь открылась. На пороге стояла хозяйка – в халате, с заспанным лицом.
– Вера? Чего так поздно?
– Поговорить надо. Впустишь?
Света колебалась секунду, потом посторонилась. Вера вошла. В доме было чисто, уютно. На печи спал ребенок. Рядом игрушки, книжки.
– Не буди, – шепнула Света. – Только уснул. На кухню давай.
Они сели за стол. Света налила чай, руки ее слегка дрожали.
– Случилось что? – спросила она, не глядя в глаза.
– Баба Маша нашлась, – ровно сказала Вера. – В колодце. Едва живую вытащили.
Света вздрогнула. Чашка звякнула о блюдце.
– Как в колодце? – голос ее сел. – Кто ж ее туда?
– Ты знаешь кто, Света. Ты.
Почтальон замерла. Потом медленно подняла глаза.
– Я не знаю, о чем ты...
– Знаешь. Ты пришла к ней вечером, сказала, что письмо. Толкнула. Она упала, ударилась. А ты сбросила в колодец. Думала, утонет.
Света молчала, сжимая кружку так, что побелели костяшки.
– Зачем? – спросила Вера. – Зачем ты это натворила? Она же тебе ничего плохого не сделала.
– Не сделала? – вдруг выкрикнула Света, вскакивая. – А моя семья? Моя мать? Бабка? Они всю жизнь клеймо носили! Их доносчиками называли! Из-за них деревню сожгли! Только это неправда!
– Что неправда?
– Бабка моя не донос писала! Ее подставили! А те, кто подставил, сами все свалили на нее! И убили моего деда, когда он правду искать пошел!
Вера смотрела на нее и не верила. Света рыдала, выкрикивая слова сквозь слезы.
– Павел Павлович приехал, начал копать. Я испугалась. Думала, он найдет документы и все узнают, и моего сына в школе травить будут, как меня травили. Я не хотела убивать. Просто поговорить пришла. А он... сказал, что знает правду. Что моя бабка ни при чем. Что убийцы – другие. И показал бумаги. Те самые, из шкатулки.
– И ты его убила?
– Нет! – Света замотала головой. – Я не убивала! Мы пили чай, он был жив, когда ушла! Я ушла в двенадцать, он сидел в кресле, слушал патефон! А утром его нашли мертвым! Я не знаю, кто это сделал!
Вера пыталась понять, врет она или нет. И как ей удалось пройти в комнату Павла Павловича мимо нее, не разбудив. «Вероятно, он внизу был, и когда она постучала, открыл сам», – решила женщина. В глазах Светы было такое отчаяние, такая боль, что трудно было не поверить.
– А Петровна? – спросила она. – Ее тоже не ты?
Света опустила глаза.
– Петровну... Петровну я. Она знала. Она видела меня в ту ночь, когда я от вашего дома уходила. И молчала. А потом, когда нашли ключ, испугалась, что я правду расскажу, и пришла ко мне. Сказала: если ты рот раскроешь, я скажу всем, что ты последняя, кто видел старика живым. Я испугалась. За сына испугалась. И… ударила.
– Чем?
– Поленом. Не хотела убивать. Просто чтобы молчала. А она упала и не встала.
В комнате повисла тишина. Ребенок на печи пошевелился во сне, что-то пробормотал. Света взглянула на него и заплакала снова.
– Что теперь со мной будет? – прошептала она. – С ним? Кто его растить будет?
Вера не знала, что ответить. Перед ней сидела убийца. Но та, которая не хотела губить чужую жизнь. Которую загнали в угол страхом и ложью, тянущейся из прошлого.
– Ты пойдешь в полицию, – сказала она твердо. – Сама. Признаешься во всем. Это единственный шанс.
– А сын?
– О сыне позаботятся. Баба Маша, я, Воронцов – поможем. Не бросим.
Света смотрела на нее, и в глазах ее была благодарность пополам с ужасом.
– Ты не боишься меня? Я же вон чего натворила…
– Боюсь, – честно ответила Вера. – Но ты не чудовище. Ты мать, которая испугалась. Это разные вещи.
Она встала, подошла к окну. В темноте мелькнул свет фар – Воронцов возвращался.
– Идем, – сказала она. – Встретим его вместе.
Света кивнула, накинула пальто поверх халата, подошла к печи, поправила одеяло на сыне. Поцеловала его в лоб.
– Прости меня, маленький, – прошептала она. – Мама твоя – балбеска…
Они вышли на крыльцо. Уазик Воронцова подъехал к дому, фары осветили две женские фигуры на фоне заснеженной улицы.
Воронцов вышел, увидел заплаканную Свету, увидел Веру – и всё понял без слов.
– Сама пришла? – спросил он тихо.
– Сама, – ответила Вера. – Она всё расскажет.
Участковый кивнул.
– Садитесь в машину. В район поедем, оформлять явку с повинной.
Света пошла к машине, но на полпути обернулась:
– Вера... Присмотрите за ним? Хотя бы сегодня?
– Присмотрю. Обещаю, – она повернулась к Воронцову. – Нужно добраться до Строгановки. Там баба Маша и Михалыч. Она в тяжёлом состоянии. Ей нужна медицинская помощь.
– Что случилось? – нахмурился Воронцов.
– Вот, Светлана расскажет. И Михалыч. Только поспешите, пожалуйста. Сможете туда добраться?
– Постараюсь, – ответил участковый. Уазик уехал в темноту, увозя убийцу, жертву и мать в одном лице. Вера осталась одна на крыльце чужого дома, глядя вслед удаляющимся огням. В доме спал ребенок, которому завтра предстояло узнать, что мама его – преступница. В лесу у костра сидел Михалыч с едва живой бабой Машей. А Вера стояла и думала о том, сколько правды может вынести человек. И сколько лжи нужно, чтобы эту правду похоронить.
Она вернулась в дом, села у печи рядом со спящим мальчиком. Погладила его по голове.
– Вырастешь – узнаешь, – прошептала она. – А пока спи. Спи, маленький.
За окном занимался рассвет. Самый длинный день в ее жизни подходил к концу. Впереди был новый – и что он принесет, Вера не знала.