***
***
Маша сидела на лугу, прижавшись спиной к берёзе, и смотрела перед собой невидящими глазами. Руки её, лежавшие на коленях, дрожали мелкой дрожью. Она видела всё: каждую сцену, каждый удар, каждый взгляд. Чувствовала боль девочки, её страх, её отчаяние. И в груди поднималась та самая древняя, горячая, неодолимая сила — не гнев даже, а что-то глубже, сильнее, то, что Берегини чувствуют, когда чужак тянет руку к невинному, когда тьма поднимает голову, когда нужно вмешаться, остановить, защитить.
Она встала, отряхнула подол. Лицо её было спокойным, но в глазах горел зелёный огонь — тот самый, что видели немногие и что не сулил ничего хорошего тем, кто оказался по ту сторону добра.
— Ну, Агафья, — сказала Маша тихо, и слова её упали в вечерний воздух, как капли росы на раскалённый камень, — ты хотела жить в довольствии. Ты боялась, что Егор прознает, а узнает не Егор. Я узнала.
Она повернулась и пошла к деревне, быстро, широко, не оглядываясь. И лес за её спиной, который только что стоял тихий и спокойный, вдруг зашумел, закачал вершинами, зашептал что-то тревожное, предостерегающее. На землю под ногами Маша ступала мягко, но каждый шаг отдавался в глубине, где спят древние корни, где течёт память веков, где решаются судьбы.
Настенька не останется в этом доме, не будет больше терпеть побои, спать по ночам с зажатым ртом, бояться каждого шага, каждого слова, каждого взгляда. Маша решила это твёрдо, и ничто на свете не могло поколебать её решения.
Она шла, и ветер развевал её длинную русую косу, и в глазах её горел тот самый зелёный свет — свет берегинь, свет хранительниц, свет тех, кто помнит и знает, что за всякое зло, за всякую обиду, за каждую пролитую детскую слезу кто-то обязательно ответит.
Маша не стала ждать. Едва переступив порог родного дома, она сразу направилась к Варваре. Та сидела у печи, перебирала крупу для завтрашней каши, размеренные движения рук успокаивали, создавая ощущение привычной, незыблемой домашней тишины. Маша опустилась рядом на лавку, взяла мать за руку.
— Мамочка, — сказала она тихо, и голос её дрогнул. — Там такая история… ты только не удивляйся, откуда я это знаю.
Варвара подняла глаза, взглянула на дочь и сразу всё поняла. Не слова, не объяснения, что-то другое, то, что живёт между матерью и дитём, когда слова уже не нужны. Она молча кивнула, отложила крупу, повернулась, готовая слушать.
И Маша рассказала всё: как видела, что творится в доме Егора, как Агафья, пока никто не видит, бьёт, щиплет, истязает маленькую Настеньку. Как девочка плачет по ночам в подушку, боясь закричать. А тётка, насытившись чужой болью, спит спокойно, при этом ребёнок лежит с открытыми глазами и шепчет: «бо-но, бо-но». Рассказала тихо, но в каждом слове её звучала такая боль, такое понимание, что Варвара, слушая, побледнела и сжала кулаки.
— Мама, — Маша подняла на неё глаза, и в этих глазах было что-то древнее, неумолимое. — Я хочу забрать Настю до приезда Егора, отца её. История эта, как моя. Агафья, как и меня когда-то отец, бьёт девочку. Замучает она её, если не остановить. Не могу я так это оставить.
Варвара не стала спорить, не стала спрашивать, а можно ли, а есть ли право, а что люди скажут. Она помнила ту себя, что когда-то стояла с коромыслом посреди улицы и готова была убить за чужую девочку, которая стала ей дочкой. Помнила холодный сарай, солому, перепуганную девчонку, что лежала на ней, не шевелясь. И знала: если можно спасти - спасать надо.
— Я с тобой схожу, — сказала она, поднимаясь. — Заберём.
— Не надо, — Маша мягко, но твёрдо остановила её. — Подожди дома. Папа только пусть на улице встретит. Я одна пойду, так надо.
Варвара хотела возразить, но встретила взгляд дочери - спокойный, уверенный, в котором светилась та самая сила, что она иногда замечала в ней, и поняла: спорить бесполезно. Да и не нужно. Маша знает, что делает.
— Глеб, — позвала Варвара, не повышая голоса, и муж, находившийся в сенях, тут же вошёл в горницу. — Ты на улицу выйди, навстречу ей, подожди у ворот, слышал же все. Маша выйдет, а ты рядом будь.
Глеб глянул на жену, на падчерицу, и, не задавая лишних вопросов, молча кивнул.
Маша шагнула на подворье Егора. Ворота были открыты, кто ж запирается в деревне средь бела дня? — и она вошла без стука, без оклика, просто ступила на утоптанную землю двора, где пахло навозом, сеном и ещё чем-то горьковатым, неуловимым.
Первыми её заметили псы. Два огромных кобеля, лохматые, злые, каких держат злые люди, чтобы всякий чужак боялся сунуться, с грозным рыком рванули к ней, оскалив клыки. Маша остановилась. Не отступила, не замерла в страхе, просто остановилась и посмотрела на них: не сверху вниз, не с вызовом, так смотрят на равного, на того, кто понимает язык, на того, кто свой.
Псы замерли на полпути. Рык их стих, уши прижались к голове, хвосты дрогнули. Маша не сделала ни одного движения, не произнесла ни слова, только смотрела. И собаки, ещё минуту назад готовые рвать любого, кто посмеет ступить на их землю, вдруг припали к её ногам, заскулили, завиляли хвостами, как маленькие, ласковые щенки. Они шли за ней по пятам, охраняя, обнюхивая воздух, и ни один волос на их загривках не поднимался больше.
Маша шла по двору медленно, не оглядываясь, и каждый, кто попадался ей на пути - холопка с коромыслом, парень с охапкой дров, старуха, вышедшая из сеней, - отступали в сторону, опускали глаза. Не из страха даже, из того странного, необъяснимого чувства, когда вдруг понимаешь, что перед тобой не просто девка, а кто-то, кого лучше не трогать, кому лучше уступить дорогу. Она чётко знала, где Настя. Чувствовала её, как чувствовала в лесу каждый корень, каждую травинку. Не могла ошибиться.
Девочка сидела в углу за домом, там, где доски забора сходились, образуя маленький, укромный закуток. Сидела на земле, прижавшись спиной к шершавым брёвнам, и перебирала в руках соломенную куклу. Увидела Машу и не испугалась. Наоборот, глаза её, ещё недавно пустые, зажглись, и тонкие ручонки сами потянулись вперёд.
Маша опустилась перед ней на корточки, оказавшись с девочкой на одном уровне. Посмотрела в её чистые, доверчивые глаза и сказала негромко, спокойно, как говорят с тем, кто понимает всё:
— Пойдёшь ко мне жить? Пока папа не приедет.
Малышка не задумалась ни на миг. Будто только этого и ждала, будто где-то в своей маленькой, испуганной душе уже решила: эта тётя своя, не обидит. Она протянула к Маше ручонки, раскрыла их, как крылья, и выдохнула:
— На меня.
Маша улыбнулась, хотя сердце её сжалось от боли, когда она вспомнила, что видела. Аккуратно, стараясь не задеть повреждённый бок, не коснуться ушибленной спины, взяла Настеньку на руки. Девочка сразу вцепилась в её шею, доверчиво прижалась щекой к плечу и затихла.
И в этот миг из сеней, где он, видно, сидел, попивая квас и отдыхая от утренних хлопот, вылетел Митрич, муж Агафьи. Увидел Машу с ребёнком на руках и налился злобой, лицо его побагровело, кулаки сжались, и он, не раздумывая, двинулся на неё, тяжёлый, грозный, готовый схватить, отнять, растоптать.
— Что творишь, — заорал он, брызгая слюной. — Куда дитё потащила! Да я тебя…
Он шагнул вперёд, но не успел и двух шагов сделать.
Псы, которые до этого ласково виляли хвостами и жались к Машиным ногам, мгновенно изменились. Шерсть на их загривках встала дыбом, обнажились клыки, и грозный, низкий рык, похожий на раскаты далёкого грома, вырвался из их глоток. Они встали перед Машей стеной, закрывая её собой, и каждый мускул в их телах говорил: ещё шаг - и мы разорвём.
Митрич попятился. Не от страха перед собаками, он сам был хозяин, привык управляться с любой животиной, а от того, что понял: это не просто звери. Это кто-то велел им так стоять. Кто-то, кого он не видел, но чувствовал всем своим нутром.
Маша даже не взглянула на него. Стояла ровно, держа Настеньку на руках, и только когда Митрич замер на месте, перевела на него свои глаза. И заговорила тихо, мелодично, но так, что каждое слово её слышали все на подворье: и холопы, замершие у своих дел, и бабы, повысовывавшиеся из дверей, и дети, выглядывавшие из-за углов.
— Дядя Митрич, — сказала она, и в голосе её не было угрозы, только спокойная, неумолимая правда, — ты бы не нападал на меня.
Митрич опомнился, стряхнул с себя оцепенение. Как это: девка ему указывает? Какая-то соплячка, приёмыш Варвары, смеет поднимать на него голос? Он выпрямился, набрал в грудь воздуха, чтобы рявкнуть, призвать к порядку, показать, кто здесь хозяин.
— Ещё какая-то девка указывать мне будет, — заверещал он, размахивая руками. — Подобрала Варвара приблудыша на улице, и та змея теперь права качает. Да я вас всех...
Маша усмехнулась. Усмешка её была невесёлой, и в этот миг глаза её, серые с зеленью, вдруг полыхнули ярким, изумрудным светом, тем самым, что люди видели редко и что запоминали на всю жизнь. Митрич осекся, будто кто-то сжал его горло невидимой рукой.
— Подобрала, значит, — сказала Маша тихо, и в этой тишине было больше силы, чем в самом громком крике. — Ну так и сиди на подворье.
Она помолчала, глядя на него в упор, и договорила, чеканя каждое слово:
— Нет тебе больше ни воды, ни рыбы, ни лесных даров.
Повернулась и вышла со двора. Псы, проводив её до ворот, сели у калитки, как часовые, и замерли, не сводя глаз с подворья.
Митрич остался стоять посреди двора. Хотел крикнуть вслед, хотел броситься, отнять девчонку, позвать людей, поднять шум, но не мог ни слова сказать, ни шагу ступить. Стоял, будто паралич сковал его, и только глаза бегали, полные злобы и бессильной ярости.
К нему подскочил Васька, молодой холоп, которого Агафья держала для чёрной работы. Глаза у парня были круглые, лицо бледное.
— Ты чего, Митрич, — зашептал он, хватая хозяина за рукав. — Ты что, не знаешь, кто это? Это ж Маша, ученица бабки Марфы. Говорят, с самой Берегиней якшается. И если она прокляла тебя, то ничего больше не добудешь: ни рыбы, ни грибов, ни зверя в лесу.
Митрич отмахнулся, оттолкнул Ваську, но язык наконец развязался, и он заговорил громко, зло, убеждая не столько парня, сколько себя самого:
— Не городи чушь, Васька! Что её слова перед Божьим словом? Схожу в церковь, помолюсь, причащусь, и не будет ничего. Поп у нас строгий, он всякое язычество искореняет. И её, и бабку её старую. Плевать мне на её проклятия!
Он перевёл дух, сплюнул под ноги и, уже спокойнее, добавил:
— А сейчас Агафью отправлю за девчонкой. Пусть берёт какую-нибудь девку и идёт. Ещё чего, маленькую хозяйку со двора забирать. И отцу её, Егору, пожалуюсь, как придёт из похода. Пусть знает, что у него добро тырят, пока он на службе.
Васька хотел ещё что-то сказать, но Митрич уже развернулся и зашагал к дому, громко топая и на ходу выкрикивая:
— Агафья! Агафья, выходи! Дело есть!