***
***
Маша вышла за ворота, там её уже ждал Глеб: стоял спокойно, опершись плечом о столб, и взгляд у него был такой, будто он ничего особенного не ждал, просто вышел подышать вечерним воздухом. Но Маша знала, он здесь с той минуты, как она вошла внутрь, и сердце её наполнилось благодарностью и теплом.
— Пойдём, — сказал он просто, и они двинулись к дому, шли рядом, неспешно, будто гуляли, будто всё было обычно и правильно.
Глеб не задавал вопросов, не торопил, только шёл рядом, широкий, надёжный, заслоняя собой от любых ветров.
Настенька сидела у Маши на руках, обхватив её за шею тонкими ручонками. Всё тельце её было напряжено, но постепенно, с каждым шагом, она расслаблялась, отпускала страх, который сжимал её там, на том подворье. Глаза её, огромные, ещё полные невыплаканных слёз, смотрели на Машу снизу вверх: доверчиво, цепко, будто боялись, что вот сейчас она исчезнет, растает, и снова останется одна, в темноте и боли.
Маша чувствовала этот взгляд и говорила тихо, ласково, ровно, как журчит ручей по камням, как шелестит листва над спящим лесом:
— Вот сейчас дойдём до дома. Там тепло, печка топится, огонёк горит. Пёс у нас есть, лохматый, добрый. Он тебя обнюхает, хвостом помашет, поиграем с ним. А потом кашу будем есть: вкусную, сладкую, с мёдом. Самая вкусная каша на свете, вот увидишь.
Девочка слушала. Мягкий, текучий голос обволакивал её, успокаивал, вытягивал из маленького тельца ту жёсткую, колючую напряжённость, что держала её в плену. И веки её, тяжёлые, начинали смыкаться, но она боролась со сном, не решаясь отпустить себя, не решаясь поверить, что здесь безопасно.
Глеб, шагавший рядом, покосился на малышку, на её худенькие, доверчиво обнимающие Машу ручки, и спросил негромко, с той мягкой серьёзностью, какую он умел включать, когда дело касалось маленьких:
— К дяде Глебу на ручки пойдёшь?
Настенька, не разжимая объятий, только сильнее прижалась к Маше и мотнула головой решительно, по-взрослому.
— Неть, — сказала она твёрдо, и в этом «неть» было столько убеждённости, что Глеб невольно улыбнулся.
— Ну нет так нет, — согласился он. — В другой раз.
Маша чуть сжала девочку в ответ, давая понять: я здесь, я держу, я не отпущу.
Дома их уже ждали. Варвара, услышав шаги, вышла в сени, приоткрыла дверь, пропуская дочь. В горнице было тепло, пахло хлебом и сушёными травами. Варвара заранее, ещё до того, как Маша ушла, достала из сундука чистые рубашечки, те самые, что когда-то шила для Маши, вышивала, берегла. Тонкий лён, искусная вышивка по вороту и рукавам, неброские, но ладные, домашние. Они лежали на лавке, аккуратно сложенные, и ждали.
Маша опустилась на лавку, посадила Настеньку рядом. Девочка озиралась по сторонам испуганно, но уже с любопытством. Всё здесь было другим: не так, как там: пахло иначе, свет горел иначе, и люди здесь не кричали, не хватали, не пихали.
Глеб, оставшись в горнице, присел у порога, положив руки на колени.
— Я дома побуду, — сказал он, и в голосе его послышалась та спокойная уверенность, что всегда была в нём, когда речь заходила о защите. — Митрич там буянит. Сейчас, думаю, Агафья принесётся, помощь вам нужна будет.
Варвара усмехнулась, и усмешка её была лёгкой, почти задорной, такой, какой она бывала в молодости, когда жизнь бросала ей вызов, а она, расправив плечи, принимала его.
— Справимся, — сказала она.
— Верю, — Глеб тоже усмехнулся, но с места не поднялся. — Но побуду немного.
Они понимали друг друга без лишних слов. Он оставался не потому, что не верил в их силу, а потому, что быть рядом, на случай беды, было его мужским, отцовским, человеческим делом.
Маша тем временем принялась за дело. Она осторожно, медленно, чтобы не напугать, принялась раздевать девочку. Настенька не сопротивлялась, сидела смирно, только сжимала в ручонках край своей старой, застиранной рубашонки, будто прощалась с ней. А когда ткань скользнула вниз, обнажив маленькое, худенькое тельце, Варвара, стоявшая рядом, тихо ахнула и зажала рот ладонью.
Бок у девочки был тёмно-фиолетовым, почти чёрным, огромный, страшный кро во подтёк, под которым чувствовалась глубокая, тяжёлая боль. Синяк спускался на спину, захватывал рёбра, и даже неопытный глаз видел: это не от падения, не от случайного ушиба. Это били сильно, со злобой.
Маша выдохнула, успокаивая себя, и протянула руку, пальцы её, лёгкие, чуткие, почти не касаясь, прошли по ушибу, ощупывая, прислушиваясь к тому, что чувствует тело под ними. Девочка не дёрнулась, не вскрикнула, только замерла вся, превратившись в камень, и часто-часто задышала, готовясь к боли.
— Не очень хорошо, — сказала Маша тихо, обращаясь скорее к себе, чем к матери. — Но лучше, чем я думала.
Она помолчала, вслушиваясь в то, что открывалось её внутреннему зрению, и добавила:
— Трещины на костях маленькие. Сильный удар был, но косточки держатся. Будем прикладывать травы, молока побольше, творога и всё пройдёт. И укрепляющие отвары попьёт, чтобы быстрее срослось.
Она поднялась, принесла из своей комнатки тёплую воду, настоянную на травах, чистые тряпицы. Села рядом и принялась промывать ушибленное место — бережно, нежно, так, что девочка, ожидавшая боли, вдруг расслабилась, перестала зажиматься, позволила этим мягким, умелым рукам делать своё дело, стало легче, тепло разливалось по телу, отступала куда-то далеко та, привычная, ноющая боль.
Настенька терпела, сидела, сцепив пальцы на коленях, и терпела, как умела, как научилась там, где каждый день был борьбой.
Когда с травами было покончено и свежая, чистая рубашечка оказалась на девочке, белая, с вышитыми по подолу васильками, пахнущая лугом и солнцем, Варвара поставила на стол миску с кашей, густой, рассыпчатой, политой мёдом, от которой шёл такой дух, что у самой Маши слюнки потекли.
Но Настенька, глядя на кашу, только помотала головой.
— Кто будет есть вкусную кашу? — спросила Маша, улыбаясь.
— Неть, — сказала девочка твёрдо, и вдруг сама улыбнулась в первый раз за этот вечер, робко, неуверенно, но светло.
Маша взяла ложку, поднесла к Настенькиным губам, но та снова отвернулась. И тогда Маша вспомнила.
— Кто съест кашу, — сказала она таинственным, заговорщицким голосом, — тому я свою куклу отдам, самую лучшую. Которая меня саму, когда я маленькой была, лечила, спала со мной, все мои секреты знает.
Настенька подняла глаза, в них появилось что-то живое, заинтересованное, и она, подумав секунду, открыла рот.
Так и ели. Ложку Настеньке, ложку кукле, которую Маша держала тут же, на лавке, посадив рядом, как настоящую подружку. Кукла была старая, с выцветшими соломенными волосами, с чуть потускневшими от времени, но всё ещё добрыми нарисованными глазами. Она смотрела на девочку, и Настенька, глядя на неё, ела всё послушнее, всё спокойнее.
А когда пришло время отвара, Маша поднесла к её губам деревянную кружку, ту самую, что когда-то дала бабка Марфа, ту, из которой поили саму Машу, когда она лежала на лавке, перепуганная, не верящая, что может быть иначе.
— Пей, маленькая, это сладкий, с мёдом.
Отвар пах травами и лесом, но мёд перебивал горечь, и Настенька пила, глоток за глотком, не отрываясь, пока кружка не опустела. Глаза её уже слипались, тело расслаблялось, отпуская наконец ту жёсткую, колючую напряжённость, что держала его в плену. Отвар делал своё дело: успокаивал, укреплял, вытягивал боль, залечивал тонкие трещинки в косточках, разгонял по телу тепло и сон.
Настенька сидела за столом, держа в руках куклу, и глаза её закрывались сами собой. Она качнулась, ещё раз, и Маша, не давая упасть, подхватила её на руки. Девочка не проснулась, только вздохнула глубоко, свободно, и прижалась щекой к Машиной груди, доверчиво, по-детски, как прижимаются только к тем, кому верят безоговорочно.
Маша поднялась, неся её осторожно, боясь потревожить, разбудить. Прошла через горницу в свою комнатку, ту самую, где на полках стояли бочонки с травами, где в углу висели пучки сушёных цветов, где пахло лесом и тишиной. В углу, у стены, стояла лавка, застеленная мягкой перинкой, набитой пухом, и застеленная чистым, тонким полотном. Сундук с травами, сундук с приданым — всё на своих местах, всё ждало.
Маша опустилась на колени, бережно, как величайшую драгоценность, положила девочку на перинку, поправила край одеяльца, укрыла до самого подбородка. Настенька, даже во сне, не выпускала куклу из рук — прижимала к себе, обнимала, и лицо её, только что напряжённое, бледное, разгладилось, стало спокойным, почти счастливым.
Маша посидела рядом, глядя на неё, и вдруг почувствовала, как слёзы подступают к горлу. Не от жалости даже, от того, что знала: эта девочка её. Сейчас, здесь, в её доме, под её защитой, и никто больше не посмеет её тронуть.
В горнице, за стеной, Варвара тихо разговаривала с Глебом, переставляла посуду, готовилась к тому, что скоро может прийти Агафья, поднимет шум, будет требовать ребёнка назад. Но здесь, в маленькой комнатке, было тихо и тепло, Настенька спала: первый спокойный сон за долгое-долгое время.
Маша встала, подошла к полке, взяла маленький пучок сухой травы, подожгла от лучины, прошлась по комнате, окуривая углы, порог, окно, чтобы сон был крепким, чтобы страх не вернулся, и ничто тёмное не могло переступить этот порог. Дымок тонкой струйкой вился под потолком, пах можжевельником и зверобоем, и в этом запахе было что-то древнее, надёжное, родное.
Она поставила пучок в глиняную чашку у изголовья, чтобы тлел до утра, и вышла в горницу. Варвара взглянула на неё, и Маша кивнула: всё хорошо, спит.
Глеб, сидевший у порога, поднял голову:
— Спит?
— Спит, измучена, явно ранее плохо спала.
Глеб помолчал, потом сказал негромко:
— Молодец ты, дочка, правильно сделала.