– Мам, так такая худощавая русоволосая, кх... непромытая такая женщина... Это мать многодетная что ли? – как-то спросила Вика маму, глядя из окна.
Эту женщину она видела не часто.
/ окончание этой истории моей хорошей знакомой – в пятницу, друзья/
– Она-а, – мама сидела на высокой подушке, кивала, – Катерина. Горемамаша, да и только.
– Да? Пьет?
– Временами. Но, знаешь, она и трезвая – дура дурой.
– Ну, чего ж ты так? Не похоже на тебя.
– Так ведь не одна я так считаю, вон хоть у Веры спроси. У нее все дети почти, ну, кроме двух последних пацанов, от разных отцов. Пятеро. Вот и гляди, кому бы надо...
Мама все ещё переживала за Вику, за то, что не случилось у нее деток.
– Последним мальчишкам больше повезло, – продолжила мама с придыханием, – У них дед с бабкой хорошие. Нет-нет, да заберут. И одевают, и помогают. Только через неделю опять они бегают грязные и голодные. Опеку мать не дает, это ж денег лишится.
– Да уж... А остальные?
– Остальные-то... А какие остальные? Лешка у нее сел. Избили они мужичка хорошего. Ох...
– Устала? Может ляжешь?
– Посижу... Тут у нас сторожем работал на пожарке, – мама вздохнула, говорить ей уже было тяжело, – Гонял он их, чтоб не хулиганили, вот они и.... Да я тебе рассказывала.
– Да, припоминаю. Посадили, значит?
– В колонии. Пятнадцать ему было, а когда... уж не вспомню. У второй девчонки отец хороший. Но тоже... И забрал бы уж, так нет: то тут девчонка, то там. А вот Ксюшку жаль.
– Ксюшку? Это лет девяти, да?
– Она-а, – выдохнула мама, – Я пока не болела-то, звала ее, угощала. А уж теперь...
– Так давай позовем. Главное, чтоб мать не отругала. А то ведь...чужие тетки...
– Да на работе она сутками. А дети сами.
– Как сутками? А ночью кто с ними? Ну, и покормить...
– Ты как с луны, Вика. И не знаешь, что есть такие мамаши, кто о таких мелочах не думает. А скажи, так орать будет. Тут было уж...
– Что было?
– Лягу я, Вик. Устала...
Вика помогла маме лечь. Мама протянула ноги, закрыла глаза. И так вот с закрытыми глазами продолжила:
– Лариса Романова с третьего дома, помнишь ее? Ну вот, ругаться на нее начала: дескать, на сутки ушла, а дети голодные, дома шаром... А она возьми, да и вылей на нее помои. Прямо в лицо, Господи!
– Помои? – Вика и слово-то это забыла.
– Так ить нету у них канализации. Воду провели в коридор, а канализации так и нету.
– Как нету? Как это...
– Так. Туалет вон, за домом. Труба на первом этаже, кранов понаставили, счетчики понавесили... Дом-то старый. Так и живут.
Мама устала, наговорилась. А Виктория все думала о контрасте разных жизней.
Нас не устраивает старая мебель, хоть она и функциональна, и почти нова, меняем, только потому, что она не попадает в стиль или цвет.
Бегают по квартирам роботы-пылесосы, моют окна роботы-мойщики, хозяйкам уже недостаточно утюга, нужен отпариватель, молодые женщины слово "полоскание" воспринимают только в смысле автоматическом.
– Прополощите в прохладном, – посоветовала как-то она молодой родительнице ученицы, вручая сценическую рубашку.
– На тридцати градусах?
– Лучше руками, пайетки тут, камни.
– Руками? – подняла брови молодая мамочка, – Ну-у, попробую..., – пожала плечами очень озадаченная.
Для некоторых порой и выточку сделать, подогнуть подол, пуговицу пришить – проблема.
– У меня швея знакомая есть, заплачу, все сделает, – находят выход мамы.
Да уж... Виктория устала удивляться. Наверное, принадлежала она уже к другому поколению, когда всё сами, всё ручками.
Выросла она здесь, и на машинке маминой строчила, и вязала, и на речке белье полоскала – все было.
Но теперь и она привыкла к благам цивилизации. И казалось ей, что эти блага уже повсеместны.
А тут... Двухэтажный дом без канализации!
И представить трудно. Нет канализации – нет душа, нет стиралки, не поставишь посудомойку... Да и посуду помыл – воду вынеси.
А она все наблюдала за жителями, за их беготней с ведрами и думать не думала о том, что только так можно из дома вынести ... помои.
***
Девочку она встретила возле магазина. Специально задержалась, ждала. Вышла та с кучей цветных пакетиков: мармеладки, сухарики, лизуны, жвачка...
– Привет, а ты ж в пятом живешь, вроде? Поможешь? – протянула ей сумку.
Та немного потерянно сумку взяла, пошли вместе. Девочка молчала, прижимала к груди свои покупки.
– Ты же Ксюша, да?
Ксюша чуть подняла на нее глаза, кивнула, и опять опустила голову. Наверное, таких представительных тетенек она побаивалась.
– А ты тетю Лену из белого дома номер шесть, помнишь?
Опять кивок.
– Это мама моя. Болеет. Но очень хочет тебя позвать в гости.
Девчонка чуть оживилась, обрадовалась, в гости пойти согласилась.
А Виктория незаметно приглядывалась к ней: ноги грязные, желтая непростиранная футболка-топик с ярким рисунком, лосины. И вроде ничего особенного, но как цыганенок какой из-за старья на ней и неухоженности.
Виктория никогда не была сторонницей излишнего баловства детей. Порой удивлялась, сколько денег родители готовы тратить. Например, зачем девочке пять спортивных костюмов? Никогда не понимала таких мам. Давно уж ввела форму, и костюм у них был один – родниковский.
Но и неаккуратность не любила. Ту, какая бросается в глаза. А тут, на девочке, она зашкаливала.
Сама Виктория любила моду, красивую одежду. Знала – на нее порой и равняются.
Ксюша зашла в дом с осторожной напряженностью, очень стеснялась. Подошла к лежащей маме. Та взяла ее за руку, начала спрашивать, что-то говорить о себе. Вроде, девочка расслабилась, огляделась.
– Так, не отпустим, пока не пообедаешь с нами. Да, мам? – накрывала на стол Вика, хоть есть она не хотела, а мама была уже накормлена. Но, конечно, поест за компанию.
– А мальчишки-то одни? – спросила ее мама.
– Да. Но их сегодня дед заберет. Вечером после работы.
– Так ты одна останешься? – спросила мама.
– Да. Но я не боюсь.
Вика налила щей себе и девочке, начали есть. Она, по-прежнему, стеснялась, но ела с аппетитом.
– Ксюш, а давай мальчишек тоже позовем, – предложила.
– Нет, Витька разболтает. Мама ругаться будет.
– Да? – Виктория не ожидала, но быстро нашла выход – щи в банку, картошку с колбасой – в лоток.
Проводила Ксюшу до ее калитки. А вечером Ксюша вернула банку и лоток. Виктория поняла – чтоб мама не ругала.
Девочка опять прятала глаза, быстро убежала, она была замкнута и неразговорчива.
– Бедный ребенок, – вздыхала мама, – Вот и скажи...
– А подружки у нее должны же быть. В этом возрасте они общительны.
– Подружки... Была одна, вон с соседнего проулка. Хорошая девчушка, так больше не ходит. Запретили ей.
– Почему?
– А то не понимаешь... Замарашки ведь. В баню не водит она их. Так, дома в тазу помоет... Я б тоже ребенка не пустила, ведь и вшей можно подхватить. И... А, – махнула мама рукой, – Чего уж. Взваливать на себя заботы никому неохота.
– А в школу она ходит?
– А как же. Ходит. И форма с белым фартуком есть, и ранец. Учительницу я их знаю, Натальи Веденеевой дочка. Так Наталья говорит – тихая, послушная и прилежная она, а вот мать ... Они ее даже в чаты свои не включают – она ненормальная же.
– А вопрос о лишении прав материнства не стоял?
– Стоял. Было дело. Но за что? Работает, инвалидность у нее есть, нет-нет, да займется детьми и домом. Ведь не совсем уж. В школу все ходили. Из садика, правда, попросили ее, что-то там не оплатила. А то, что запивает иногда, так это – кому нельзя?
– Да уж... Видела я ее – там же на лбу написано: неблагополучная.
– Это ты с высоты московской, а у нас тут каждую десятую тогда лишать надо.
Мать Ксюши с работы вернулась не утром, как положено, а поздно вечером. Вика как раз разговаривала по телефону у окна на кухне.
– Виктория Евгеньевна, у нас пенная вечеринка! Юхху! А вечером танцуем на площадке "Младу". Жаль, что Вы не с нами! Виктория Евгеньевна, мы Вас не подведем. Завтра зададим жару!
– Я и не сомневаюсь в вас.
Виктория слушала, улыбалась и краем глаза наблюдала за Катериной, матерью Ксюши. Она шла, держась за забор, а зайдя во двор вдруг заорала громко:
– Ксю-у-ха! Дома я! Ксю-уха! – наклонилась вперед, бросила сумку на землю, а руки сунула меж колен.
Ксюшка выбежала, взяла пьяную маму за руку, подхватила сумку, заботливо повела в дом. Меж светлых бровок ее залегла складка, что-то говорила она маме и чуть не плакала. Вышла соседка, помогла.
Вика смотрела на картину эту из окна, невпопад отвечала по телефону своим счастливым девчонкам. Конечно, как любой здравомыслящий человек, жалела она Ксюшку.
Жалела и сравнивала ее жизнь с жизнью своих учеников. Разница колосальная. Даже подумала, что жизнь в детском доме была б для девочки куда более безопасная и веселая, чем та, какой она живет сейчас.
***
С Ксюшей они подружились. Если можно конечно, назвать дружбой такие отношения. Но по крайней мере девочка ее уже не боялась, не бежала, как от огня.
Прошел июль, наступал август. Маме стало значительно хуже. Но это выражалось не в болезненности, а в слабости, потере аппетита, сонливости, апатии. Маме начали чудится посторонние предметы и люди... Врач и Ольга Леонидовна, знакомая медсестра, разводили руками. Мама уходила.
Виктория сидела возле нее часами, шарила в волосах, гладила по рукам, массажировала, протирала тряпочкой. А мама уже не всегда понимала, что возле нее дочь.
Тетя Вера приходила, но беседовала уже с Викой. Мама стремительно теряла слух, нить беседы уже не поддерживала, часто говорила о чем-то своем, как будто бредила.
Тяжело это, когда родной человек уходит у тебя на глазах. Вот и Виктория загрустила.
Ее танцоры взяли на конкурсе Гран-при. Далеко не первый их высший диплом. И даже это уже не особо радовало. Виктории было пятьдесят, а ощущала она себя ребенком, теряющим единственную опору.
Да, есть дело жизни, есть дети, в которых вложила часть души, но... Но у этих детей свои мамы и папы, свои семьи. Они уходят от нее навсегда. И, приходя домой, Виктория оставалась одна.
Совсем недавно "дружила" она с мужчиной. Он работал в охране спортивного комплекса, где они частенько выступали и занимались. Вдовец, бывший военный... Но встречи из романтических превратились в домашне-постельные, и стали редки по ее инициативе.
Зачем? Танцы забирали силы, или возраст уже не так требовал мужских ласк. В общем, отношения их сошли на "нет".
Она и дома думала о своих маленьких танцорах, перебирала в голове прожитый день, мысленно продолжая танцевальный счет восьмерками. Порой уснуть не могла подолгу – танцевала и танцевала.
Была у Виктории закадычная подруга Женя, вот с ней иногда ездили отдыхать – и вся отдушина.
"Маленькая девочка без куклы почти так же несчастна и точно так же немыслима, как женщина без детей" – прочитала она где-то. И вот сейчас, здесь у мамы, она все больше думала об этом.
***
Однажды, когда сидела у них тетя Вера, увидела Виктория из окна Ксюшу. Погода была ветренная, прошел дождь. На Ксюше были надеты резиновые сапоги, и шла она по направлению к реке.
– Теть Вер, а побудете с мамой? Пройдусь я.
– Давно предлагаю. Иди, конечно. Съездила б куда, развеялась.
Но ехать от больной мамы никуда не хотелось. Вика натянула мамины сапоги, чтоб не пачкать белые свои кроссовки, куртку и направилась к реке.
Ксюшу она не встретила, не нашла. Но у реки захотелось побыть. Холодная вода рябила, унося с собою лето, на том берегу – старые сельские дома – крыши, утопающие в зелени. А мост вот-вот развалится, опасно по нему ходить.
И Вика подумала, что река еще уносит и жизнь мамы. Это последнее мамино лето, и не будет у нее больше лет. И у Виктории мамы не будет тоже. Стало так тоскливо... В голове крутились философские вопросы о смысле жизни вообще, о ее смысле.
Она постояла немного, повернула домой, как вдруг увидела ее. Под опорой моста в зарослях ивняка шевельнулись ветки, мелькнула рыжая олимпийка.
Виктория тихо подошла. Она видела девочку, а вот та ее – нет. Ксюша сидела на доске, быстро и как-то нервно утирала слезы пальцами – плакала беззвучно, лишь носом втягивала.
Возможно, только сейчас Виктория вдруг осознала, насколько мала она еще, насколько тяжелая на нее свалилась ноша – безответственная мать, братья, жизнь в таких непростых условиях.
Ребенок совсем!
И злость на Викторию напала тоже. И сейчас не на мать, а на тех, кто еще несет ответственность за подобных детей. Куда смотрят?
И на себя злость – ничего ведь не предприняла. Захотелось морду набить этой горемамаше?
Виктория без обиняков раздвинула намокшие, скользкие ветви, цепко схватилась за них, полезла в кусты.
Не до такта, не до осторожности, когда ребенок так несчастен.
Ксюша вытянула шейку, быстро-быстро утерла слезы, шмыгнула. Такого резкого вторжения в ее укромное место она не ожидала.
– Привет! – Виктория подвинула ее, уселась на доску рядом, – Ксюха, не плачь. Не реветь, а решать проблему надо. Это неправильно, что на тебя все свалилось, ты не виновата. Так быть не должно! Понимаешь?
Ксюша моргала глазами, смотрела на нее – не понимала. Уж слишком напористо Вика начала. Она обхватила Ксюшу за плечи, прижала к себе.
– В общем, я всё решу. Обещаю. Я знаешь кто? Я – педагог. Почти тридцать лет с детьми работаю. Я узнаю всё и решу. Ты мне веришь?
Ксюша пожимала плечами. Трудно понять этих взрослых.
– Ладно, – погладила ее по спине Виктория, – Ты просто поверь. А всё остальное не дети должны решать, а взрослые. А сейчас пошли к нам. Обедать и отдыхать. А здесь сыро...бррр, – она взяла девочку за руку, потащила из кустарника, – Ой, спаси меня, пожалуйста, я там таких пирожных купила! Не удержалась. Одно съела, но если ты не поможешь, и остальные съем. Сладкое люблю, а толстеть мне нельзя.
***
Продолжение истории в пятницу, друзья🥀
Прошу прощения за вынужденную паузу.
От души благодарю всех за поддержку автора и лайки🙏