Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 106
Настала очередь второго блюда, шедевра кухни базы. Да, это была рисовая каша с тушенкой, которую здесь готовили лучше всех в мире. Пахло дымком, знакомым с детства железом консервной банки и чем-то неуловимо родным, отчего даже стены медчасти стали казаться чуть уютнее. Ну и компот, густой, сладкий, цвета янтаря, который разливали в потертые пластиковые кружки.
Потом поели Семён и Лера. Как это ни странно, но девушек вся местная еда безумно нравилась. Рафаэль сначала думал, что это показное, попытка казаться своей в суровой и преимущественно мужской компании. Нет. Лера не была избалована положением своего отца, она с таким аппетитом окунула ложку в кашу, что стало ясно – ведет себя безо всякого притворства. А здесь, в центре Африки, рисовая каша с тушенкой с маркой «Госрезерв» казалась ей крутым блюдом. Почище питерских фуа-гра или что там едят капиталисты. Замечательно, прямо до дрожи, когда горячая пища разливалась по телу приятной тяжестью.
После обеда началась рутина, которая заключалась в медобслуживании раненых: поддержание чистоты тела, приём лекарств, перевязки, замена дренажей и тому подобное. Чему стеснялись все до последнего, от молодых бойцов до бывалых солдат, которые предпочитали стиснуть зубы и отвернуться к стене, лишь бы не встречаться взглядом с теми, кто выносит из-под них утки.
Потом уколы. Здесь все были равны. Хотя Фатумата, девушка с повреждёнными рёбрами (не считая всего остального), увидев в руках Рафаэля шприц с обезболивающим, замахала руками – её широкие натруженные ладони замелькали в воздухе, как испуганные птицы, и она затараторила что-то на своем языке, пятясь. Креспо пришлось временно отступить, перейдя к другим.
Потом Фатумата увидела, что он делает уколы военным. И те без писка это принимают, только желваки играют на скулах, да пальцы сжимают край простыни. Когда в следующий раз испанец подошёл к ней, не сопротивлялась, только зажмурилась, словно приготовилась к удару. Затем, когда всё закончилось, сморщившись понюхала ватку, удивленно втягивая резкий спиртовой запах. Для нее это все было впервые. Но то, что после укола ей не было больно, она просто поняла – так надо, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на детское удивление и благодарность.
Всякая рутина когда-нибудь заканчивается. Дверь медчасти открылась, зашел Харитонов и один из педиатров, Дмитрий Осин. Пришла смена.
– Все, ребята, идите отдыхать. Ничего не случилось? – Николай вопросительно посмотрел на Креспо.
– Да нет, все нормально, – ответил Рафаэль, стягивая перчатки. – Только что прокололи. Так что перед ужином еще раз.
Вскоре они с Лерой вернулись в жилой модуль. Едва зашли в комнату и закрыли за собой дверь, испанец крепко обнял Леру. Долго целовались, не говоря ни слова, чувствуя, как уходит напряжение последних часов, как чужая боль и медицинские запахи отступают, становясь прошлым.
– Ну, и как тебе смена, санитарка Лера? – ухмыльнулся Рафаэль, проведя пальцами по ее волосам.
– А ты знаешь, мне даже понравилось. Конечно, тащить и выливать утку – это еще тот треш. Но кто ему поможет? Он совсем молодой, а встать не может. И ему стыдно было, что женщина за ним утки таскает. Белая женщина, отмечу.
– Ну, не будь расисткой. Цвет кожи не имеет значения, – сказал испанец.
Опять долгий поцелуй, медленный, усталый, но какой-то особенно правильный.
– Знаешь, Рафаэль, твое решение ехать сюда было спонтанным, знаю. Но вот теперь я на сто процентов уверена, ты всё сделал правильно. Работа здесь – это суперпрофессионализм. Там, в Питере, все как-то стерильно. А здесь... поднос из картонки, пища самая простая, и вот уже человек буквально светится от счастья, что ему есть дали, что о нём не забыли. И главное – всё абсолютно бесплатно.
После душа Лера приложила палец к губам жениха:
– Товарищ старший лейтенант, вам отдыхать. После ужина смена. А потом еще одна...
Договаривала она в тот момент, когда Рафаэль уже нес ее до кровати, аккуратно передвигая ногами в небольшом помещении, чтобы не уронить прекрасную ношу.
– Милый, ты уверен?..
– Я всегда уверен, товарищ санитарка Валерия Парамонова, – тихо ответил он, опуская ее на ложе…
***
Будильник на часах сработал только что. Они же только задремали – казалось, прошло всего несколько минут, а не добрых два часа. Резкий пиликающий звук разорвал тишину, заставив обоих вздрогнуть.
– Милый, я с тобой!
– Лера, это смена до двадцати двух ноль-ноль. Потом следующая, собачья, – испанец потер лицо ладонями, пытаясь прогнать остатки сна. – На все пойдешь?
– Нет. Под утро я не смогу, честно. А сейчас вполне. Я хочу на себе всё опробовать, понимаешь? – в голосе невесты слышалась та самая упрямая нотка, которую он так хорошо знал. – Я хочу понять, как это – когда нет сил, когда глаза слипаются, а надо работать. Когда каждый укол – через «не могу». Иначе я тут буду просто туристом, а не…
Спорить с Лерой у Рафаэля не было сил. Да и желания, если честно, тоже. Он смотрел на нее – растрепанную после душа, в его футболке, с горящими глазами – и понимал, что проиграл этот бой еще до его начала. «Это высшая школа бизнеса, – думал он с улыбкой и заинтересованным взглядом. – Хочешь сказать нет, но... не получается».
– Пошли поужинаем и сменим ребят, милая. Если уж так ты хочешь, – сдался он, потянувшись за чистой футболкой.
– Рафаэль, завтра, есть такая вероятность, придут машины. Тогда придётся вообще круглые сутки все выгружать и раскладывать.
– Лера, на базе есть специалисты, помогут, – он на секунду замер, повернувшись к ней.
– Я сама все должна сделать, – Лера поджала губы, и в этом жесте было столько упрямства, что Рафаэль едва сдержал усмешку. – Лучше знаю, где что должно лежать. Вот тогда от меня и отдохнешь. А я буду усталая, грязная, потная... и ты сразу меня разлюбишь!
– Размечталась! – он подошел и легонько ткнул ее пальцем в бок, отчего она пискнула и отшатнулась. – А может быть, я всю жизнь мечтал любить усталую потную женщину, – и они оба рассмеялись, окончательно прогоняя от себя остатки сна.
– Пошли, поедим. И пойдем потеть и уставать.
В столовой пахло чем-то простым и сытным – разогретыми блюдами и пресными лепешками. Народу оказалось немного: пара водителей, угрюмо пережевывающих ужин, да дежурный по кухне, который кивнул им издалека. Только уселись, набрав еды на подносы, как к их столу подошёл полковник Ковалёв. Его лицо было удивительно довольным.
– Ребята, конвой в Томбукту разгрузился. Наши машины утром выходят, после обеда, часов в шестнадцать будут здесь, – сообщил он. – Так что, старлей, я Валерию Николаевну завтра у тебя заберу. Без нее, как без рук.
– Так точно, товарищ полковник, – кивнул Рафаэль, чувствуя, как под столом напряглась нога невесты.
– Товарищ полковник, Валерия Николаевна изъявила желание лично разгружать грузовики.
Под столом Лера пнула Рафаэля ногой – ощутимо, с расстановкой. Лицо Ковалёва вытянулось, на мгновение став почти обиженным.
– Валерия Николаевна, у нас есть люди на складе, вам-то самой зачем? – в его голосе послышалось недоумение.
Лера бросила на Рафаэля взгляд разозленной тигрицы: «Как только улучу момент, больно укушу тебя за что-нибудь мягкое», – говорили ее глаза, сузившиеся и блестящие.
– Товарищ полковник, я лишь хочу проследить, чтобы процесс выгрузки проходил в штатном режиме. В конце концов, я персонально отвечаю перед Фондом за сохранность груза, – голос у нее был ровный, спокойный, даже чуть скучающий, словно речь шла о чем-то совершенно обыденном.
– Да это сколько угодно, груз-то ваш, – облегченно выдохнул Ковалёв. – Ну, приятного аппетита.
Он развернулся и вышел из столовой своей тяжелой, чуть раскачивающейся походкой.
– Я тебя задушу, товарищ старший лейтенант Креспо, очень медленно и нудно, – проговорила Лера вполголоса, склонившись к жениху над столиком.
– Всегда готов отдаться в твои прекрасные руки.
– Что, на миру и смерть красна?
– Так точно, моя инфанта, – задорно пошутил испанец.
– Я не доставлю вам, мой идальго, такого удовольствия. Всё будет происходить в алькове под покровом темноты, без свидетелей.
– Даже сопротивляться не стану, товарищ санитарка, – так же тихо и полным иронии голосом ответил Рафаэль.
Они ещё пикировались несколько минут, потом поднялись и вместе пошли в медчасть.
***
Дверь открылась под привычный скрип, который они уже знали наизусть.
– Здравия желаю, товарищи коллеги! – Рафаэль окинул взглядом помещение: все на своих местах, ни суеты, ни тревожных взглядов. – Как вы тут живёте-можете?
– Все в штатном режиме., – отозвался дежурный врач, педиатр Дмитрий Осин, которого они уже видели днем. Он устало потер переносицу под очками. – Показатели жизнедеятельности пациентов в норме. Парень с предплечьем, Модибу уже встает, правда, не без помощи анестетика. Но мне кажется, здесь больше срабатывает психосоматика. Так что завтра, полагаю, можно будет перевести его на склад к выздоравливающим.
– Там еще нужно будет снять швы, – заметил Рафаэль, глянув в сторону койки, где Модибу сидел, свесив ноги, и о чем-то негромко переговаривался с соседом.
– Ну и что, походит со швами. Скучно парню. Там хоть народ, – врач пожал плечами. – А тут тихо и стерильно. Для них это тяжёлое испытание. Знаете, что я заметил? – вдруг улыбнулся Дмитрий. – Вот вроде бы военные, серьезные люди должны быть. А как соберутся вместе, так болтают без умолку.
Креспо с невестой улыбнулись.
– Да, есть такое дело, – заметил Рафаэль. – Как Мбайе?
– Повязки сменили, – голос стал серьезнее. – Щека пока немного кровоточит. Через два часа нужно будет сменить повязку и обработать. С бедром, Сумейлу, перевязку сделали, промыли, все нормально, воспаления нет. Так что смена у вас будет спокойная. Ну, мы пошли.
Харитонов вместе с Осиным отправились отдыхать. Спустя минуту появился ещё один медик – Олег Буров. Он подошёл, отчаянно зевая, – взлохмаченный, с красными глазами, но уже в чистой униформе.
– Немного опоздал, проспал, извините.
– Олег, сейчас пока тишина, замерь температуру у всех, – распорядился Рафаэль, кивнув на столик с медицинскими принадлежностями.
Фатумата сидела на своей койке, подобрав ноги, и о чем-то тихо общалась с Мбайе. Говорила она быстро, с какой-то певучей интонацией, жестикулируя тонкими смуглыми руками. Её собеседница кивала головой, только говорить ничего не могла. Заметив внимание Креспо, Фатумата, как школьница, подняла руку – резко, чуть торопливо.
Креспо подошел, присаживаясь на край койки напротив. Фатумата заговорила снова – еще быстрее, еще певуче, показывая пальцем на Мбайе, потом на себя, потом куда-то на север, в сторону двери, за которой было уже темно и жарко. Она хлопнула себя по груди, потом сложила ладони вместе, словно молилась, и снова махнула на север. Но что именно она хотела, было непонятно – ни одного знакомого слова, ни одного жеста, который можно было бы прочесть однозначно.
– Олег, позови, пожалуйста, Хадиджу, нашего бессменного переводчика, – сказал Рафаэль. – Она уже, наверное, отдохнула.
Буров кивнул и поспешил к телефону, – ещё днём Богомазов наладил прямую проводную связь с жилым модулем, причем оборудовал второй аппарат прямо в комнате Хадиджи. Креспо тем временем поднял руку ладонью вверх, глядя на Фатумату, и медленно произнес:
– Подожди, – что означает в переводе с французского «Подожди».
Женщина кивнула, замолчала, но взгляд ее оставался напряженным, цепким – она явно хотела сказать что-то важное.
Тем временем Лера самостоятельно, подменяя Бурова, померила всем температуру, записала показания в журнал ровным, аккуратным почерком, и села возле стола, положив руки перед собой. Дел особенно не было. Вот только перевязка и уколы – через пару часов. Ну, и утки. Вернее, только одна: лежачим оставался лишь Сумейлу, который спал, отвернувшись к стене, и его широкая грудь мерно вздымалась в такт дыханию.
Через несколько минут пришла переводчица. Вид у нее был невыспавшийся, и Креспо даже подумал, что, наверное, напрасно попросил её вызвать. Но, с другой стороны, как еще налаживать коммуникацию с «трехсотыми», если не знаешь ни слова на местных языках?
– Привет, Хадиджа, – сказал Рафаэль, приветственно ей кивнув. – Тут Фатумата что-то спрашивает, я не знаю...
Хадиджа присела возле койки пациентки, аккуратно подобрав под себя край легкой ткани, и начала у нее что-то спрашивать – медленно, почти по слогам, подбирая слова, которые могли быть понятны. Судя по тому, как часто они обращались к жестам, как переспрашивали друг друга, как Фатумата несколько раз растерянно разводила руками, было понятно, что они с трудом понимают друг друга. Диалекты звучали по-разному, слова тонули в непривычных интонациях, и каждую фразу приходилось буквально вылавливать из потока речи.
Хадиджа что-то переспрашивала у Мбайе, та кивала или отрицательно мотала головой, иногда сама начинала объяснять, жестикулируя руками. Но способности Хадиджи были реально на высоте – она улавливала суть там, где другой бы давно опустил руки, терпеливо возвращалась к непонятому месту, переспрашивала, уточняла.
Переводчица переговорила, как могла, с Фатуматой, и, несколько раз кивнув ей головой, обратилась к Рафаэлю:
– Насколько я смогла ее понять, они очень беспокоятся о судьбе своих близких. Они все остались там, откуда их силой забрали бандиты.
Рафаэль слушал, скрестив руки на груди, и в голове уже начали прокручиваться варианты – что можно сделать, а что находится за гранью возможного.
– Милый, можно что-нибудь узнать о судьбе тех несчастных людей? – тихо спросила Лера, подошедшая неслышно и вставшая рядом.
– Хадиджа, не знаю, – он потер подбородок, глядя на женщин. – Военные Мали их не из дома забрали, с какого-то рудника. Как их населённый пункт называется, где находится? Нужны хоть какие-нибудь координаты.
Фатумата, услышав переведённый вопрос, пожала плечами – жест получился растерянным, почти беспомощным. Она посмотрела на Мбайе, та покачала головой. Получалось, что молодые женщины либо не помнят точного названия места, где они живут, а, скорее всего, просто боятся произносить его вслух.
– Слушай, Хадиджа, на складе есть трое мужчин из того же поселения, может, хоть они знают название? – спросил Рафаэль, и в его голосе прозвучала надежда, которой сам не ожидал.
– Пойду поговорю, – кивнула Хадиджа, поднимаясь.
Она что-то негромко несколько раз сказала обеим женщинам – спокойно, с мягкой интонацией, успокаивающе. Фатумата и Мбайе слушали внимательно, не перебивая. Поняли, закивали головами – сначала медленно, потом увереннее. Первая даже сложила ладони перед грудью, будто благодаря, и что-то быстро прошептала, глядя на Хадиджу с надеждой, которая светилась в ее темных глазах. Переводчица легонько коснулась ее плеча, ободряюще улыбнулась и направилась к выходу, оставив за собой легкое движение ткани и тихий шелест обутых в кроксы ног по полу.