Глава 1. У калитки памяти (Часть 1)
Вера вышла из такси и поморщилась: каблук туфли моментально увяз в размокшей после ночного дождя колее. Сентябрь в этом году выдался беспардонным — обрушился сыростью и холодным ветром, не дав доносить любимый шелковый плащ. Она поправила на плече тяжелую сумку, пахнущую дорогой кожей и «Шанелью №5», и посмотрела на старую калитку. Та покосилась, словно за эти годы у неё тоже разболелась поясница.
— Приехали, — буркнул таксист, выгружая чемодан. — Дальше не проеду, тут чернозем, затянет.
Вера не ответила. Она смотрела на дом. Тот стоял, вросший в землю по самые окна, прикрыв ставни, точно веки. Когда-то он казался ей огромным кораблем, на котором они с отцом уплывали в лето. Теперь же это была просто ветхая постройка с облезлой краской цвета испуганного поросенка.
— Верунчик! Ну ты и вырядилась. Как на прием к английской королеве!
Голос Нади резанул по нервам, как тупой нож по стеклу. Младшая сестра стояла у крыльца, прислонившись к дверному косяку. На ней были растянутые трикотажные штаны с пузырями на коленях и старая отцовская ветровка, из-под которой виднелась пестрая футболка. В руках Надя держала дымящуюся сигарету, и этот сизый дым в чистом деревенском воздухе казался Вере чем-то вызывающе вульгарным.
Они не виделись пять лет. Со дня похорон матери. Тогда на кладбище Надя стояла с таким лицом, будто это её, а не мать, зарывают в сырую землю, а через сорок дней просто исчезла, не оставив адреса. И вот теперь — наследство.
— Здравствуй, Надя, — Вера с трудом вытащила туфлю из грязи и, стараясь сохранять достоинство, подошла к калитке. — Могла бы и встретить. Чемодан тяжелый.
— Ой, брось, — Надя щелчком отправила окурок в заросли крапивы. — У нас тут самообслуживание. Давай свою роскошь, помогу.
Она подхватила чемодан так легко, будто в нем лежали пушистые перья, а не три смены деловых костюмов и годовой запас кремов для лица. Вере на мгновение стало обидно: Надя, младше всего на шесть лет, выглядела крепкой, земной. У неё были натруженные руки с короткими ногтями и загорелое, обветренное лицо, на котором морщины у глаз казались не признаком старости, а следами частого смеха. Сама же Вера каждое утро в зеркале видела результат борьбы — дорогой, изнурительной и, честно говоря, проигранной.
Внутри дома пахло... временем. Этот запах ни с чем не перепутать: смесь засохших трав, старой бумаги, нафталина и чего-то еще, неуловимо сладкого — так пахнет только яблочное варенье-пятиминутка, когда оно уже стоит в банках под пергаментом.
— Мать всё хранила, — Надя бросила чемодан в прихожей. — Даже твои старые тетрадки с пятерками. Всё ждала, что ты приедешь не на два часа с водителем, а вот так — с вещами.
— Я работала, Надя. Кто-то же должен был оплачивать сиделок и лекарства, — Вера осторожно сняла туфли, брезгливо глядя на серый налет пыли на коврике.
— Ну да, ну да. Ордена и медали в студию. Проходи на кухню, чайник согрею. Только учти — вода колодезная, чай заваривается черным, как деготь.
Вера прошла в комнату. В углу всё так же стояла радиола «Урал», накрытая кружевной салфеткой. Над столом висел старый абажур с бахромой, которая от малейшего сквозняка начинала шевелиться, как живая.
— А папа... он до последнего здесь жил? — тихо спросила Вера, коснувшись пальцем спинки стула.
— До последнего, — послышался голос Нади из кухни. — Только в последние полгода к нему Петровна перебралась. Помогала.
— Кто? — Вера нахмурилась. — Какая Петровна? Соседка из дома с синими ставнями?
— Она самая. Глафира. Ты её помнишь, она еще в девяностые у матери рассаду брала.
Вера вспомнила. Сухопарая женщина с глазами-щелками, которая всегда знала, у кого в поселке сбежало молоко и кто из мужиков заглядывается на чужих жен.
— И что она здесь делает сейчас? — Вера вошла в кухню. — Отец умер два месяца назад. Завещание оглашено. Мы здесь вдвоем, Надя.
— А вот и нет, — Надя поставила на стол две щербатые кружки. — Она здесь «на правах хранительницы», как она говорит. Отец ей ключ оставил. И, судя по всему, она уходить не собирается.
В этот момент за спиной Веры скрипнула половица. Скрип был особенный — долгий, вздыхающий. Так скрипела третья доска от двери, Вера помнила это с детства, когда пыталась незаметно пробраться на кухню за сахаром.
— Добрый вечер, Верочка, — проскрежетал голос, от которого у Веры по спине пробежал холодок. — А я как раз заварила полынь. Очень помогает от городской желчи.
В дверях стояла Глафира Петровна. На ней был поношенный синий халат и теплый жилет из овечьей шерсти. В руках она держала связку ключей на старом кольце. И смотрела она на Веру не как на хозяйку дома, а как на незваную гостью, которая пришла без приглашения и в грязной обуви.
Вера медленно обернулась. Глафира Петровна стояла в дверном проеме, словно вросшая в косяк парка — неподвижная, сухая, как прошлогодний камыш. В ее взгляде не было ни деревенского подобострастия перед «городской дамой», ни тени сочувствия по поводу недавней утраты. Только тяжелое, липкое любопытство.
— Здравствуй, Глафира Петровна, — Вера постаралась вложить в голос максимум холодной вежливости, той самой, которой она годами отбривала нерадивых курьеров и наглых стажеров. — Спасибо за заботу об отце. Мы с сестрой очень вам благодарны. Теперь мы здесь, так что не смеем вас задерживать. Думаю, вам пора домой, к своим делам.
Глафира даже не шелохнулась. Она лишь чуть сильнее сжала связку ключей, и те отозвались сухим металлическим клацаньем.
— Домой? — старуха чуть прищурилась, и морщинки у ее глаз сложились в лукавый узор. — Так я и есть дома, Верочка. Степан Ильич, царствие ему небесное, она быстро и привычно перекрестилась на пустой угол, где когда-то висела икона, в марте месяце сказал: «Петровна, без тебя тут всё прахом пойдет. Девки-то мои... одна в облаках летает, другая в золотых клетках поет. Ты пригляди».
Надя хмыкнула в свою кружку, пряча улыбку. Вера почувствовала, как внутри закипает то самое раздражение, которое обычно предвещало мигрень.
— Надя, это что за самодеятельность? — Вера резко повернулась к сестре. — Какой «пригляди»? Есть закон, есть завещание. Мы с тобой — прямые наследницы.
— Ой, Вер, не начинай, — Надя лениво махнула рукой. — Глафира Петровна тут полгода дневала и ночевала. Пока ты на симпозиумах по фуа-гра заседала, она отцу утки выносила и пролежни спиртом протирала. Имеет право хотя бы чай допить.
— Я оплачивала... — начала было Вера, но Глафира ее перебила.
— Деньги твои, Верочка, в аптеке оставались да в конвертах у врачей, которые и заходить-то боялись в этот дом — пахло им, видите ли, старостью. А человеку не деньги нужны, когда дышать трудно. Человеку нужно, чтоб кто-то за руку подержал да про антоновку прошлогоднюю напомнил.
Старуха прошла к столу, бесцеремонно отодвинула край дорогой сумки Веры и поставила на клеенку пузатый заварочный чайник, обмотанный серым полотенцем.
— Садитесь. Чай из полыни и зверобоя. Сахар не предлагаю — от него только зубы крошатся да мысли мутнеют.
Вера нехотя опустилась на жесткую табуретку. Поверхность стола под клеенкой была неровной — она помнила эти щербины. Здесь, на этом самом месте, тридцать лет назад она готовилась к поступлению, обложившись учебниками, а младшая Надька вечно лезла со своими вопросами, требуя внимания. Тогда казалось, что этот дом — просто временная станция, зал ожидания перед Большой Жизнью. А оказалось — это и была жизнь. Самая настоящая, которую они с сестрой благополучно пропустили.
— На неделю приехали? — спросила Глафира, присаживаясь сбоку на краешек стула.
— На неделю, — подтвердила Вера. — Нужно разобрать вещи, подготовить документы на продажу...
— На продажу? — Надя внезапно перестала улыбаться. — Ты уже и покупателя нашла, Верунчик? Не терпится папины яблони под экскаватор пустить?
— А ты предлагаешь здесь поселиться? — Вера вскинула брови. — Ты, со своей вечной тягой к перемене мест, и этот огород? Не смеши меня. Дому нужен ремонт, крыша течет, фундамент поехал. Чтобы привести его в порядок, нужны миллионы.
— Дому душа нужна, а не миллионы. — подала голос Глафира, прихлебывая чай из блюдца. — Степан Ильич всё говорил: «Надька, она с землей ладит, а Верка, та из камня сделана». Только камень-то, он ведь тоже трескается, когда мороз крепчает.
— Давайте без метафор, — Вера отодвинула от себя чашку с горько пахнущим варевом. — Нам нужно распределить комнаты. Я займу родительскую спальню. Там хоть кровать нормальная.
— Нельзя в родительскую, — отрезала Глафира.
— Это еще почему? — Вера даже опешила от такой наглости.
— Ключ у меня. А Степан Ильич велел: пока сестры не договорятся, кто из них главную обиду за пазухой прячет, в ту комнату хода нет. Там его последнее слово лежит. В шкатулке.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как в углу навязчиво бьется о стекло сонная, одуревшая от осеннего холода муха. Вера посмотрела на Надю. Та отвела взгляд и вдруг стала очень внимательно изучать узор на своей щербатой кружке.
— Какая еще шкатулка? — голос Веры дрогнул. — Надя, ты об этом знала?
— Слышала краем уха, — буркнула сестра. — Отец перед смертью всё про какой-то долг твердил. Я думала — бредит.
— Не бредил он, — Глафира поднялась, ее тень на стене, подсвеченная тусклой лампочкой-ильичевкой, казалась огромной и зловещей. — Он долг возвращал. А теперь ваш черед. Идите-ка вы умываться, девки. Вода в рукомойнике холодная, бодрит. А я пойду козу подою. Утром молоко будет. Если, конечно, доживете до утра без скандала.
Старуха вышла, шаркая калошами по дощатому полу. Вера осталась сидеть, не в силах пошевелить даже пальцем. Запах полыни, казалось, пропитал ее шелковую блузку насквозь.
— Надь... — тихо позвала она.
— Не сейчас, Вер. Давай завтра. Я устала. От этого места всегда так — будто плитой придавливает.
Надя поднялась и ушла в маленькую комнатку за печкой, где когда-то была детская. Вера осталась одна на кухне. Она посмотрела на свои руки — безупречный маникюр, кольцо с сапфиром. Здесь, при свете пятидесятиваттной лампочки, всё это выглядело фальшивым, как театральный реквизит, забытый на задворках старого клуба.
Она встала, подошла к окну. В темноте сада едва угадывались силуэты деревьев. Где-то там, за густыми зарослями малины, светилось окно в доме Глафиры. Или это не окно?
Вдруг Вера заметила на подоконнике странный предмет. Это был старый медный самовар с глубокой, некрасивой вмятиной на боку. Тот самый, из-за которого в 1988 году всё пошло наперекосяк.
Конец Главы 1 (Часть 1)
Продолжение - Глава 1. (Часть 2) 👈
Спасибо, что дочитали до конца!
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Ваше мнение очень важно.
Оно вдохновляет на новые рассказы!
Рекомендуем рассказы и ПОДБОРКИ:
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ на мой канал "Поздно не бывает" - впереди еще много интересных историй из жизни!