Дарья Десса. Авторские рассказы
Порода. Часть 3
– Что вы там пели? – спросил Шурик, забирая поводок.
– Пел только я, а пёсель, между прочим…
– Да-да, я слышал. Он старательно подвывал. Музыкант, блин, – гость усмехнулся. – Так что в репертуаре?
– «Выйду ночью в поле с конем».
– Хм. Я дома тоже попробую, – он посмотрел на щенка. – Но десять дней! Имей в виду. Я не шучу.
– Учту обязательно.
Они вышли в коридор. Щенок обернулся в дверях, посмотрел на меня. В этом взгляде было что-то такое, от чего я на секунду почувствовал себя не ветеринаром, который правильно распорядился живым существом, а человеком, который только что отдал кого-то, кто ему доверял. «Может, он думает, что я его тоже предал?» – пронеслось в голове.
– Иди с Шуриком, – сказал я. – Все нормально. Не бойся.
Они ушли. Я закрыл дверь, сел в кресло. В кабинете стало тихо. Даже слишком. Холодильник гудел за стеной, где-то капала вода, но эти звуки только подчеркивали пустоту. Я посмотрел на пустую клетку в стационаре. Потом перевел взгляд на банку с бриллиантовой зеленью. Мысль о том, что я мог вылить ее на голову той женщине, уже не казалась такой заманчивой. Было что-то утомительное в этой картине – зеленая голова, полиция, объяснения, главный врач, который качает головой и говорит: «Владимир Николаевич, вы же профессионал, а поступили, как настоящий гопник. Как не стыдно!»
Я вздохнул и запел снова, но вскоре понял, что без щенка заниматься исполнительским искусством как-то не то. Голос отдавался в пустом кабинете плоским эхом, и я замолчал на полуслове: «Хватит рассиживаться. Пора приниматься за работу. Вон, в документах третий день бардак».
Через четыре дня позвонил Шурик.
– Место освободилось, – сказал я, поднимая трубку. – Могу забрать пёселя. Ты же сам говорил…
– Знаешь, – перебил он. Голос у него был странный – не тот, которым он говорит обычно. В нем не было привычной сухости, той врачебной отстраненности, которую он выработал за сорок лет работы кардиологом. Тональность, на моё удивление, была мягкой, с ноткой чего-то, что я не сразу определил. Потом понял: это была растерянность. – А ну его к черту, твой приют.
Я выжидательно и предусмотрительно молчал.
– Мы концерты устраиваем, – продолжил Шурик. – По вечерам. Я на гитаре, он подпевает. Ты не представляешь, что это такое – смотреть, как она улыбается.
Я знал, о ком он говорит. Жена Шурика, Зинаида Павловна, была женщиной молчаливой и замкнутой. После смерти Мухтара она вообще перестала улыбаться – я замечал это каждый раз, когда приходил к ним в гости. Она улыбалась вежливо, для приличия, но глаза оставались пустыми. Шурик говорил, что она сильнее переживала, чем он, просто не показывала.
– Пёсель садится перед ней, – говорил Шурик в трубку. – Понимаешь? Садится. Голову набок. И смотрит. И она смеется. Не улыбается – смеется. Я этого смеха не слышал год. Целый год, Володя, представляешь?
– Его предыдущая хозяйка жаловалась, что он всю мебель ей погрыз, – сказал я.
– У нас та же история. Но я тебе так скажу, коллега. Табуретки – фигня. Купим новые. Внуки теперь каждый день приходят. Раньше раз в месяц забегали на пять минут – занятые, им некогда, школа, кружки, телефоны эти. А теперь – очень часто, мы с женой нарадоваться не можем. Говорят, дед, дай мы с Чудом погуляем. И носятся с ним по парку. Он бегает, они за ним. Вчера старший сказал: «Дед, это лучшая собака на свете».
– Так вы его Чудом назвали?
– Ага. Слушай, – сказал Шурик после паузы. – Может, это правда редкая порода?
– Нет, – сказал я. – Это не редкая порода. Дворняжка самая обыкновенная.
– Ты просто скажи. Я заплачу, если надо. Я серьезно. Ну, за родословную, то да сё…
– Ничего не надо. Это беспородный пес. Обычная дворняга.
– Дворняга, – повторил Шурик. – А подпевает как. Знаешь, у нас теперь по вечерам что творится. Я достал гитару, которую не трогал лет десять. Струны поменял. Мы поем – я, Зина, Чудо. Хорошо, в своём доме живём, а то соседи бы с ума посходили такое выслушивать каждый день. Приходи в гости. Увидишь, как мы обустроились вместе.
– Приду.
Я положил трубку. Посмотрел на телефон, потом на окно. Снаружи падал снег. Не тот мелкий и злой, который бывает при ветре, а крупный, медленный, ленивый. Он ложился на подоконник, на рамы, на карниз за окном, и я смотрел, как он накапливается, меняя очертания предметов, делая их мягкими, округлыми.
На раме висела новогодняя гирлянда – ее повесила Мила, моя ассистентка, потому что сказала, что в смотровой должно быть весело. Гирлянда мигала тремя цветами: красным, зеленым, синим. Красный загорался, когда снежинка падала за окном, и это совпадение казалось мне почему-то важным.
Я думал о том, как устроены эти вещи. Женщина покупает щенка на рынке, потому что хочет маленькую собачку для сумочки. Продавец всучивает ей первого попавшегося – или, может быть, подсовывает намеренно, зная, что эта порода не вырастет маленькой, но ему все равно, ему лишь бы продать. Щенок растет, становится не тем, кого ждали, и его решают уничтожить. Приходит ветеринар, который вместо того, чтобы сделать, как просят, начинает врать про двойные тарифы и труповозку. Потом звонит знакомому, который не хочет собак после смерти старого пса. Потом знакомый через четыре дня звонит и говорит, что собака останется.
И все это – не чей-то план. Никто не сидел и не просчитывал, как спасти щенка. Я врал, потому что не знал, что еще сделать. Шурик взял собаку на десять дней, поскольку он кардиолог, человек гуманный до глубины души. Или сердца, простите за каламбур. Щенок подпевал, потому что у него, видимо, был музыкальный слух – редкое качество для собаки, но бывает. Зинаида Павловна улыбнулась тому, как пес сел перед ней и наклонил голову.
Чудеса случаются не тогда, когда их ждешь, и не тогда, когда их заслуживаешь. Они случаются просто так. Без причины. Из ничего.
Зазвонил городской телефон. Я взял трубку.
– Ветеринарная клиника, – сказал я.
– Здравствуйте, – голос в трубке был взволнованный, женский, с одышкой. – У нас собака. Под машину попала. Мы едем к вам. Сказали, вы работаете.
– Работаем. Привозите.
– Мы уже едем. Что делать по дороге? Кровь идет.
– Из чего?
– Из носа. И из пасти. Она дышит тяжело.
– Если есть чистая ткань – платок, полотенце – прижмите к носу, но не сильно. Чтобы не мешать дышать. Глаза у нее открыты?
– Открыты. Она смотрит.
– Значит, сознание есть. Просто везите. Встретим.
Я положил трубку. Вышел в коридор, открыл дверь стационара, проверил, все ли готово в операционной. Мила уже натягивала перчатки – она услышала разговор и пришла сама.
– Перелом? – спросила она.
– Скорее всего. Вероятно, черепно-мозговая. Не знаю.
– Рентген готов.
– Кровь на всякий случай закажи. Донора сегодня нет, но мало ли.
Я вернулся в кабинет, снял с вешалки чистый халат. На столе стояла банка с бриллиантовой зеленью. Я взял ее, отнес в шкаф и закрыл на ключ, а его убрал в карман. От соблазна подальше.
На улице темнело. Снег падал все так же ровно, без ветра, и свет из окон ложился на него желтыми квадратами. Где-то сейчас Шурик достает гитару, настраивает ее – я знал, что он делает это медленно, с расстановкой, потому что струны после десяти лет простоя плохо держат строй. Зинаида Павловна сидит в кресле, Чудо у ее ног, положив голову ей на колено. Они ждут, когда сначала глава семьи возьмет первый аккорд, а потом и пёсель подтянется.
Где-то сейчас едет машина. В машине – собака, которая не знает, что ее уже ждут. Женщина за рулем, может быть, плачет, может быть, молчит, сжимая руль. Собака на заднем сиденье, на полотенце, которое испачкается кровью, но это не важно.
А где-то, возможно, та женщина с рынка рассказывает подруге, как ей не повезло с продавцом, который всучил вместо гриффона непонятно что. Она говорит, что собаку пришлось усыпить, потому что та была неизлечимо больна. Или внезапно сорвалась с поводка и убежала. Или что она отдала ее в хорошие руки. Люди придумывают истории, которые им удобно носить.
Я вышел в коридор. В конце коридора зажглась автоматическая лампа. Свет был белый, ровный, без мигания. Операционная готова. Мила на месте. Я тоже. Снег падает. «Хороший день, –подумал я, обращаясь к судьбе. – Давай не испортим».
За стеклом входной двери я увидел фары. Машина подъехала к крыльцу, и свет лег на снег двумя желтыми пятнами. Кто-то открыл дверь, и я услышал голоса – женский, взволнованный, и мужской, который пытался ее успокоить. Пошел открывать. По дороге подумал о том, что сегодня, возможно, не придется петь. А может, придется. После операции, когда все уберут, и Мила уйдет, когда станет тихо, я сяду в кресло и запою. И никто не подпоет мне из стационара, потому что он пуст – старого кота забрали, а нового пациента положат, но он, скорее всего, будет без сознания.
Но это не важно. Пение – это не про компанию. Это про то, чтобы не сойти с ума от того, что видишь каждый день.
Я открыл дверь.
На крыльце стояла женщина в куртке, накинутой на плечи, и держала на руках что-то темное, тяжелое. Мужчина рядом пытался придержать дверь, чтобы снег не задувал в лицо.
– Заходите, – сказал я. – Быстро.
Женщина шагнула внутрь, и я увидел собаку. Овчарка, взрослая, крупная, с окровавленной мордой. Глаза открыты, дышит тяжело, с хрипом. Но живая, по крайней мере.
– Сюда, – сказал я, показывая на операционную.
Мы пошли по коридору, супруги несли животное. Свет ламп ложился на пол, на наши фигуры и на капли, которые падали с морды собаки. Я думал о том, что сегодня хороший день. Потому что сегодня не облил никого зеленкой. И щенок, которого принесли усыплять, теперь живет у Шурика и поет по вечерам. И раз эта овчарка дышит, и глаза у нее открыты, значит, есть шанс её спасти. Мы зашли в операционную. Мила уже развернула стол. Я взял собаку на руки – тяжелую, теплую, и положил на стол.
– Давайте, – сказал уверенно. – Начнем.