Дарья Десса. Авторские рассказы
Порода. Часть 2
…сняла с щенка ошейник. Кожаный, с медными заклепками, дорогой. Пёсель не сопротивлялся, только повернул голову, когда пряжка щелкнула. Женщина сунула вещь в сумку, поднялась и вышла. Не попрощалась и даже не посмотрела на теперь уже бывшего домашнего питомца. Дверь закрылась.
Щенок сидел в переноске и некоторое время смотрел на закрытую дверь. Потом перевел взгляд на меня. Хвост, который до этого махал, опустился и замер. Кажется, он понял, что только что произошло. Его бросили. От него отказались.
– Ну, – сказал я с улыбкой. – Здравствуй.
Хвост несчастного пёселя дёрнулся, дернулся раз, другой, потом снова замер.
Я открыл переноску, вытащил его, поставил на пол. Он стоял, не двигаясь, опустив голову, и в этой позе было что-то такое, от чего у меня заныло под ложечкой. Не от жалости даже – от узнавания. Приходилось видеть таких собак. Тех, кого только что оставили. У них всегда одинаковое выражение – не страх, не боль, а именно непонимание. Они ждут, что сейчас что-то произойдет, что все вернется на свои места, но ничего не меняется, и они не знают, как с этим быть.
Я налил взял миску с водой, поставил перед ним. Щенок вздохнул и начал пить.
В кармане халата завибрировал телефон. Я вытер руки, достал. Света из приюта.
– Слушаю, – сказал я.
– Привет, Айболит. Что там у тебя?
– Кобель, полгода, здоров. Похож на помесь бульдога с терьером.
– Фото есть?
– Сейчас, подожди минутку.
Я сфотографировал щенка на фоне стены. Он в этот момент зевнул, и на снимке получилась морда с задранной губой, торчащими клыками, высунутым языком и одним стоячим ухом, вторым висячим. Снимок был объективно уродливый.
– Страшный, – сказала Света, когда фото ушло.
– Тут еще Квазимодо, – согласился я.
– Ладно, к нам и не такие попадают, но проблема сейчас в другом. Мест нет. Вообще. Ты же знаешь. У нас сейчас тридцать семь собак в боксах, плюс восемь в карантине, плюс щенки, которых подбросили вчера в коробке из-под апельсинов. Чебурашки, блин.
– Знаю, – обречённо ответил я.
– Ну все-таки ты не волнуйся. Я объявление вывешу. Но не сразу. У нас сейчас на сайте висят восемнадцать собак, из них пять уже больше полугода. За это время никто не взял.
– Подержу у себя. Найди ему что-нибудь.
– Попробую. Но ты сам понимаешь, январь. После праздников люди собак не берут. Они их после праздников выбрасывают.
– Понимаю.
– Сколько он у тебя может побыть?
– Неделю. Может, две. Дольше главный не позволит.
– Ладно. Я позвоню, если что-то будет.
Я убрал телефон. Щенок допил воду, сел посреди кабинета и посмотрел на меня. Ждал. Чего именно – непонятно. Может, следующей команды. Может, просто не знал, что делать дальше.
Я открыл дверь в стационар. У нас там было четыре клетки для животных, которые оставались на дневное наблюдение или на послеоперационный период. Три пустовали. В четвертой лежал старый кот, которого принесли на капельницу – он приезжал к нам каждые две недели уже три года, и его хозяйка, бабушка восьмидесяти лет, всегда приносила с собой пакет корма и платок, чтобы подстелить под кота, потому что «у вас тут холодно, Владимир Николаевич».
Сегодня кота не было – капельницу поставили вчера, и хозяйка забрала его вечером. Я постелил в клетку пеленку. Поставил миску с водой. Щенок зашел внутрь, повернулся два раза – это движение, которое собаки делают инстинктивно, утаптывая невидимую подстилку, – и лег, положив морду на лапы.
– Отдыхай, – сказал я.
Он не закрыл глаза. Смотрел на меня сквозь прутья решетки, и в этом взгляде не было ни тревоги, ни благодарности. Только внимание.
Я вернулся в кабинет. На столе осталась переноска с открытой дверцей. Я взял ее, отнес в подсобку, поставил на полку. Потом сел в кресло, вытянул ноги и запел. Это у меня привычка. Когда наваливается – а наваливалось часто, потому что работа ветеринара в районной клинике не предполагает душевного равновесия, – начинаю петь. Негромко, чтобы с улицы не слышали, но и не шепотом. Голос у меня баритон, тягучий, с хорошей вибрацией – в молодости думал поступать в консерваторию, но выбрал ветеринарку, потому что музыкой не прокормишься, а с собаками всегда работа будет.
Пою я романсы, старые, дореволюционные, с длинными гласными и медленным ритмом. Два романса – и настроение выравнивается. Главное – следить за дверью, чтобы никто не вошел в процессе. Входящие не всегда адекватно реагируют на ветеринара, который в пустом кабинете поет про туманное утро.
– У-у-утро тума-а-анное, у-у-утро седо-о-ое, – выводил я, глядя в окно на серое небо.
Из стационара донеслось:
– Вау-у-у!
Я перестал петь.
– Что?
– Вау-у-у, – повторил щенок. Тон был тот же, что у меня – тягучий, на одной ноте.
Я прошел в стационар. Он стоял в клетке, задрав морду, и смотрел в потолок. Когда я появился, он замолчал и наклонил голову. Одно ухо стояло, другое висело, и в этой асимметрии было что-то до того нелепое, что я не сдержал улыбку.
– Ты что, подпеваешь? – спросил я.
Он махнул хвостом. Хвост ударил по стенке клетки – раз, другой.
Я вернулся в кабинет и продолжил:
– Ни-и-вы пе-ча-а-льные, сне-е-гом покры-ы-тые...
– Вау-у-у-у, – донеслось из стационара. На этот раз длиннее, с модуляцией в конце. Он попытался повторить мою финальную ноту – не попал, но направление уловил.
Я допел куплет. Он подпевал в конце каждой фразы. К третьему куплету у нас сложилась система: я беру ноту, он заканчивает. Получалось нечто вроде дуэта. Потом я дошел до «Выйду ночью в поле с конем». Щенок, видимо, знал эту песню или просто уловил ритм – он подвывал уже не только в конце фраз, но и в середине, выбирая самые длинные ноты.
Не заметил, как открылась дверь.
– Браво! – сказал кто-то.
Я подпрыгнул. Голос сорвался на фальцет. Щенок в стационаре залился лаем – громко, басовито, не по-щенячьи.
В дверях стоял Шурик. Сухонький, в своем неизменном пальто, которое не снимал даже в помещении, потому что у него вечно мерзла спина. В руках – кожаная папка с бумагами, которую он таскал с собой уже лет двадцать. На голове – шапка-ушанка, сдвинутая на затылок.
– Шурик, – сказал я. – Ты бы стучал.
– Я стучал. Ты не слышал, – он вошел, прикрыл за собой дверь и огляделся. – Вы орали так, что на улице слышно. Я иду мимо, слышу – воют. Думаю, может, помощь нужна. Профессиональная. Психиатрическая.
– Спасибо, не нужно.
– Это что за зверь? – Шурик смотрел на клетку, из которой доносилось глухое ворчание.
– Пациент.
– Какой диагноз?
– Ненужность.
Шурик подошел к клетке, присел на корточки. Щенок перестал ворчать, подошел к решетке, обнюхал протянутую руку. Шурик открыл клетку – я не успел возразить – и пёсель вышел. Он обнюхал ботинки Шурика, потом папку, потом осторожно лизнул руку. Язык у него был розовый, длинный, с темным пятном посередине – типичная метисная отметина.
– Страшный, – сказал Шурик.
– Знаю.
– Порода какая?
– Редкая.
– Название?
– Не придумал еще.
Шурик почесал щенка за ухом. Сначала за стоячим – тот дернулся, как от щекотки. Потом за висячим – щенок закрыл глаза и прижался к его колену.
– Усыпить привели? – спросил Шурик. Он не смотрел на меня, продолжая чесать щенка.
– Откуда знаешь?
– Ты бы не держал у себя породистого. Ты всегда этих, которых усыплять тащат. Помнишь Рекса? Помнишь Бульку? Помнишь того кота, который три недели у тебя в стационаре сидел, пока ты ему хозяина не нашел?
– Помню.
– И что с ним будет?
– Места в приюте нет. Буду держать здесь, пока Света не найдет кого-нибудь.
– В клетке держать собрался?
– А куда мне его? У меня квартира съемная, хозяин запретил животных.
Шурик вздохнул. Он вздыхал так, как это делают люди, которые уже поняли, что сейчас скажут «нет», но пока не знают, как это сделать, чтобы не обидеть. Я знал этот вздох. Слышал его каждый раз, когда заговаривал о собаке.
– Слушай… – начал я.
– Нет, – мгновенно прервал меня Шурик.
– Я же не договорил.
– Я знаю, что ты скажешь. Нет.
– На время. Дней на десять. Пока место не появится, – упрямо продолжил я.
– Я после Мухтара никаких собак, – заявил приятель.
– Помню. Я тоже там был.
Мухтара мы похоронили в прошлом апреле. Шурик нашел его щенком на свалке – тот сидел в картонной коробке, мокрый, с закисшими глазами, и пищал так, что у Шурика, по его словам, «сердце перевернулось». Он выходил его, вырастил, прожил с ним четырнадцать лет. Это срок, за который собака становится не просто домашним животным, а частью быта, частью семьи, частью того, как ты дышишь. Когда Мухтар умер – сердце, старая немецкая овчарка редко доживает до четырнадцати без проблем, – Шурик три дня не выходил из дома. Его жена звонила мне, просила приехать, говорила, что он сидит в кресле, смотрит в стену и не ест. Я приехал, сидел с ним, молчал, потому что говорить было не о чем. На четвертый день он вышел на работу. С тех пор о собаках не заговаривал.
– Десять дней, – сказал Шурик. – И чтобы никаких «ну еще немного».
– Десять дней.
– И поводок нужен. И миска. И подстилка…
– У меня все от Мухтара осталось. Я не выбросил.
– Вот и хорошо, потому что хозяйка пёселя всё забрала. Даже ошейник сняла, когда уходила.
Шурик посмотрел на щенка. Тот сидел у его ног, положив голову на колено, и смотрел снизу вверх. В этом взгляде не было ничего особенного – просто доверие, которое щенки дают всем подряд, пока не научатся различать людей.
– Хозяйка, – сказал Шурик и добавил про редкую самку собаки.
– Это точно.
– Ладно. Одевай зверя.
Я нашел в шкафу старый поводок, который остался от чьей-то забытой амуниции. Ошейника не было – пришлось затянуть на шее щенка удавку, которую мы использовали для фиксации агрессивных собак. На нем она смотрелась нелепо – слишком большая, болталась, как воротник на тощей шее. Но держалась.