В тот вечер Николай проводил Ксению до такси. Он укутал её в свой огромный шарф, пропитанный запахами мастерской — деревом, лаком и чем-то тёплым, домашним. Впервые он попрощался без церемоний: обнял за плечи, задержал руку чуть дольше положенного. В этих простых касаниях Ксюша вдруг почувствовала прилив чего-то неуловимого — и слёзы потекли по её щекам.
Не от горя, а от странного, щемящего облегчения.
Их связь — если это слово подходило к такому необычному общению — зародилась в полной темноте. У Ксюши случился приступ слепоты. Пятна, раньше просто мешавшие зрению, слились в сплошную пелену. Врачи снова твердило о психосоматике, истерической слепоте, направили к психотерапевту за таблетками и разговорами. Но паника сомкнулась вокруг её сознания так плотно, что Ксюша, вернувшись домой из клиники, лишь рухнула на кровать.
Ей нестерпимо хотелось пить, но сил встать и налить воды не осталось. Темнота, густая, как физический туман, сгущалась в голове. Вдруг стало невыносимо страшно — она ощутила себя одинокой, никчёмной, крошечной, словно одноклеточное существо в безбрежном океане.
Мысль позвонить Николаю вспыхнула внезапно, будто из мрака спустилась верёвка — ухватись, и он вытащит. Прошло не больше получаса, и в дверь позвонили. Ксюша кое-как доковыляла до прихожей, повернула защёлку. Сильные руки мгновенно подхватили её.
— Ну вот, досиделась, — раздался из ватной тьмы знакомый голос.
— Где у тебя кухня?
Ксюша ощутила, как Николай несёт её по коридору, сворачивает направо, укладывает на маленький диванчик. Послышалось шипение чайника, шорох пакетов.
— Держи, — твёрдо сказал он, усаживая её. — Горячая. Заварил бабушкины травы. Еле её разбудил. Мог бы и не дозвониться, но бабуля беду чует — сердце у неё чуткое. Сказала, тебе это нужнее всего.
А потом Николай, сам того не обязан, взялся помогать с лечением. Ругался с врачами, выискивал лучших специалистов, чтобы разогнать эту тьму. Зрение порой возвращалось вспышками, но этого не хватало. Ксюша всё глубже погружалась в апатию.
— Когда закрывается одна дверь, обязательно открывается другая, — подбадривал он.
— Да, — иронически отозвалась Ксюша. — Только я становлюсь инвалидом. Не могу работать — и точка, конец всему.
— Никакой это не конец, — возразил Николай. — Просто подожди, найди дело по силам. Ты теперь плохо видишь, зато можно развивать другие чувства. Взять осязание. В моей мастерской оно — главное.
— Создавая эксклюзивные вещи, нельзя пренебрегать качеством кожи, — сказал Николай. — Оно решает всё. Представь: ты на ощупь отбираешь лучшие куски, бракуешь грубые и шершавые. Стань моим тестером материалов. Возьму в штат подмастерьем, зарплатой не обижу. А то на диване окончательно раскиснешь.
— Зрение вернётся, я даже не сомневаюсь. Но работать над собой надо. А пока я буду твоими глазами.
Потянулись недели.
Николай и правда стал глазами Ксюши — в прямом и переносном смысле. Он уверенно ориентировал её в пространстве.
— Справа стол, — говорил он в мастерской. — На нём книга, уголок подворачивается. В метре прямо — дверь на балкон, туда не ходи, ограждение расшаталось. Сейчас налью воды, поставлю на тумбу слева. Запомнила? Слева.
— Да, — смущённо отвечала Ксюша.
То же самое он делал в её квартире, давая точные, как у инженера, указания. Вскоре женщина уже передвигалась почти свободно, не натыкаясь на препятствия. Она запоминала расположение предметов, и мир, раньше тонувший в паническом тумане, обрёл новые контуры — через интуицию, осязание, звуки и вибрации.
Ксения училась "видеть" ушами и пальцами, носом и кожей. По уверенным, плавным шагам Николая угадывала его настроение, спешит ли он. По запахам и памяти определяла, что на обед.
По просьбе Ксюши Николай переехал к ней. Разместился в гостиной, но всегда был наготове. Однажды ночью страх накатил снова. Ксюша тихо позвала:
— Коля...
Мужчина вошёл в комнату. Она протянула:
— Снова эта темнота. Теперь я вообще ничего не вижу. Если раньше провалы были временными, оставались размытые силуэты, то теперь — сплошная пустота. И я уверена: это навсегда. Прости, что втянула тебя. Боже, зачем ты со мной возишься?
— Я же тебе совсем чужой человек, — выдохнула она. — Столько проблем тебе навалила. Ты не обязан сидеть тут со мной. Хватит. Я тебя отпускаю. Дальше как-нибудь сама.
Он сел на край кровати, нашёл её руку и мягко прижал к своему лицу.
— Вот, — спокойно сказал Николай, будто и не замечая зарождающейся истерики. — Это лоб. Чувствуешь морщины? Говорят, от злости. А это нос с горбинкой. Сломал в драке ещё на втором курсе. Годы прошли, а след так и остался. Вот рот — почти не улыбается. А тут щетина, колючая.
Ксюша осторожно вела пальцами по его лицу, как слепой скульптор по глине. Подушечки чувствовали рельеф, тепло кожи, лёгкое движение мышц, дыхание.
И вдруг она увидела.
Увидела шрам над бровью, жёсткие складки губ, неожиданно мягкие мочки ушей, на одной — след давнего прокола. Ксения словно заново открыла Николая через прикосновение, через собственную кожу и его.
— Я страшный, — хрипло прошептал он.
— Вовсе нет, — рассмеялась она. — Кто тебе такую глупость сказал?
— Зеркало, — криво усмехнулся Николай.
— Глупое у тебя зеркало. Ты настоящий. И сейчас я вижу тебя куда лучше, чем раньше глазами.
С того вечера Ксюша перестала полагаться только на зрение. Она училась смотреть всем существом. Легко ориентировалась в пространстве, уверенно работала в мастерской Николая. С каждым днём их связь крепла. Якимов, который никогда не отличался особым уважением к женщинам, чувствовал к Ксении странное притяжение. Он становился мягче, начал улыбаться и даже смеяться. Они почти не расставались, всё отчётливее ощущая, как их души становятся родными.
Зрение возвращалось медленно: пятнами, бликами, тенями, словно на белой бумаге постепенно проявлялась фотография. И первое, что Ксюша разглядела, когда пелена окончательно рассеялась — случилось это уже спустя долгое время после той ночной беседы кожа к коже, — были глаза Николая. Голубые, уставшие, с почти звериным страхом — за неё.
В этот момент Ксения ясно поняла: такого бессилия, как тогда, больше не будет. В те дни она была слепа, а он стал её поводырём, проводником, наставником, охранником. Теперь зрение вернулось, но он никуда не исчез.
Беременность для них обоих стала настоящим чудом, о котором ни один из них уже не смел мечтать. Для Ксюши это было исцелением от давящего годами чувства собственной неполноценности, долгожданной наградой и даром.
Для Николая — пугающим и сладким выходом на сцену судьбы: человек, почти смирившийся с тем, что больше не станет отцом после разрыва с взрослым сыном, внезапно получил второй шанс.
Но самое невероятное произошло после рождения Машеньки. Девочка вырвалась в мир с оглушительным криком и цепкими, как у отца, пальчиками. С Ксюшей же произошла очередная внутренняя метаморфоза. Если раньше её особое зрение пробуждалось в полной слепоте, то теперь превратилось во что-то иное, почти мистическое. Она начала чувствовать дочь каждой клеточкой кожи.
Ксения всегда знала, что происходит с малышкой: тревожится ли она, голодна, болит ли что-то, страшно ли ей или, наоборот, радостно. Причём понимала это ещё до того, как Маша успевала подать голос. Женщина могла спать тяжёлым сном, но малейший сдвиг в дыхании дочери, едва слышный звук через две комнаты заставлял её вздрогнуть и проснуться за секунду до первого всхлипа.
Она различала даже оттенки плача: мокро, скучно, тянет животик, страшно. Николай только качал головой:
— Да у тебя, Ксюшка, не материнский инстинкт, а настоящий радар.
— Так и есть, — смущённо отвечала она.
Однажды, когда Маше было около года, Ксения сидела в мастерской над эскизом саквояжа и вдруг резко подняла голову. Сердце сорвалось в бешеный галоп, по спине прошёл ледяной холодок.
— С Машей что-то не так, — тревожно произнесла она, глядя на Николая, который как раз принимал работу у одного из мастеров.
— С чего ты взяла? — удивился он. — Она же с няней. Наверняка спит. Только пообедала, а после обеда её всегда вырубает. Ирина Дмитриевна сразу бы позвонила, если б что-то случилось.
— Нет, — отрезала Ксюша, вскакивая из-за стола и на ходу выхватывая из гардероба плащ. — Не спит. И не с няней.
Николай не успел ничего сказать — жена уже вылетела из мастерской. Они теперь жили в соседнем доме, в просторной светлой квартире на последнем этаже. Ксюша вбежала в подъезд. Лифт, как назло, застрял где-то между этажами. Почти ломая каблуки, она бросилась по лестнице вверх, преодолевая пролёты с нечеловеческой скоростью.
продолжение