Дома стояла непривычная тишина. Ирина Дмитриевна, испугавшись грохота в прихожей, выскочила из гостиной.
— Ксения Петровна, что с вами? — всполошилась она. — Где Маша?
— Где Маша? — почти взвыла Ксюша, на ходу сбрасывая обувь.
— Спит у себя. Я её минут двадцать назад уложила.
Не слушая больше ни слова, Ксения рванула в детскую. Маша не спала. Девочка сидела в кроватке бледная, беззвучно задыхалась, судорожно теребя краешки пижамы. Одного взгляда хватило, чтобы заметить: на кофточке не хватает пуговицы. Малышка не могла ни закричать, ни заплакать — твёрдый кругляш перекрыл дыхание, а страх сковал тело.
Не помня себя, Ксюша принялась оказывать дочери первую помощь, пока няня набирала номер «скорой». Пуговицу удалось извлечь. Ксения прижала Машу к груди, и та, ощутив, как воздух снова наполняет лёгкие, разрыдалась громко, порывисто, но уже свободно.
— Как ты узнала? — спросил позже Николай, бледный как полотно, прижимая к себе дочь. — Это уже не материнский инстинкт, а что-то совсем другое.
— Не знаю, — прошептала Ксения, машинально гладя белокурые завитки. — Просто почувствовала. Будто кто-то под лопаткой завязал узелок и резко дёрнул ниточку. Это моё второе зрение, видение.
Жаль, что такая связь есть только у меня с Машенькой. Представь, сколько родителей спали бы спокойно, если бы могли так же чувствовать своих детей.
Так и родилась идея вплетать эту невидимую ниточку — эту удивительную связь — в творчество. Вместе с Николаем Ксюша придумала серию детских амулетов-оберегов: крошечные кожаные мешочки на вощёном шнурке, в которые родители могли положить записку, локон волос, сухую лаванду.
Она сразу предупреждала клиентов: никакой волшебной силы в этих штуках нет. Но есть нечто не менее сильное — внимание, забота и любовь родителей к своему ребёнку. Талисман служил напоминанием: связь — это работа души.
Мешочки расходились, как горячие пирожки. Люди, уставшие от холодных экранов и бесконечных уведомлений, жадно тянулись к чему-то настоящему — осязаемому, тёплому, материальному, что давало им особое чувство уверенности и защищённости.
Машенька росла в мире текстур и запахов. Ей вместо пластмассовых игрушек давали обрезки кожи, деревянные колодки, шёлковые шнурки. Её первым словом стало не «мама», а тихое, важное «мягко», произнесённое в тот момент, когда она прижалась щекой к замшевой отделке отцовского кресла.
Ксюша, наблюдая за дочерью, думала, что счастье — это не отсутствие слепых пятен и не умение смириться с разводом и предательством. Счастье — в умении вплести всё это: каждое пятнышко, каждый шрам, каждый узелок тревоги — в общий, прочный и удивительно красивый узор. Оно пахло кожей, молоком, ромашковым чаем и было таким осязаемым, что казалось, протяни руку — и дотронешься. Счастье неожиданно перестало быть конечной станцией. Оно оказалось способом путешествовать — с багажом старых ран, которые порой ныли при «переменах погоды» в душе.
Когда Маше исполнилось три, у неё появилась странная привычка. Во время игры девочка могла внезапно замолчать, схватиться ладошкой за левое запястье и, широко раскрыв глаза, уставиться в одну точку. Сначала Ксюша списывала это на детскую задумчивость. Тем более её второе зрение молчало, тревоги не подавало. Но однажды, купая дочь, она заметила на том самом месте тонкое, едва различимое покраснение — словно кто-то туго обмотал маленькую ручку невидимой нитью.
— Зайчик, что с ручкой? — встревоженно спросила она.
— Болит, — Маша покачала головой, потом подняла глаза на мать с серьёзностью, совсем не детской, и сказала: — Тётя Катя держала крепко.
Кровь отхлынула от лица Ксении. Катя. Это имя она не произносила при ребёнке ни разу. Все фотографии давно убраны, и в их кругу вообще не было никаких «тёть Кать». Но Ксюша сразу поняла, о ком идёт речь: о той самой, что когда-то предала её.
— Какая тётя Катя, зайчик? — спросила она одеревеневшими губами.
— Злая, — нахмурилась девочка. — Она тебя плакать заставляла. Я видела.
Маша говорила спокойно, как о чём-то будничном, а у Ксении в груди медленно рос ледяной ком. Она вспомнила: ещё до того, как узнала о беременности, в период той вязкой апатии, часто сжимала своё левое запястье, вспоминая Катю и Владимира.
Сжимала до боли, до красных полос, будто пыталась физической болью заглушить душевную. Тогда она ещё жалела о своей слепоте — и не знала, что маленькая девочка уже под сердцем чувствует эти узлы боли так же ясно, как мать.
Она сжимала запястье так сильно, что потом проступали синяки. Ксюша ловила себя на мысли: неужели эта боль, этот след передался Машке, как шрам на тончайшей, только формирующейся психике, когда это даже психикой толком не назовёшь, а лишь намёком на неё?
Неужели всё дело в той незримой связи между ними?
С этими мыслями она поделилась с мужем. Николай, человек практичный и склонный к скепсису, нахмурился:
— А врачу показывала?
— Только что были у невролога, — вздохнула Ксения. — Говорит, всё в норме, фантазии и возраст. А сам след — ну, бывает, мол, такие отметины на коже, велела на аллергию провериться.
— Ну вот, — обнял её Николай. — Значит, фантазии. А имя… могла услышать краем уха. Или по телевизору какую-нибудь злую тётку показали.
Но сам он всё равно задумался. Вечером, когда Ксюша укладывала Машу, Николай зашёл в комнату с тонким мягким ремешком из оленьей замши, таким нежным, что тот напоминал лепесток.
— Это тебе, милая, — сказал он, аккуратно повязывая ремешок на детское запястье. — От твоей прабабушки. Она заговор специальный прочитала, чтобы злые тёти не обижали. А если эта тётя Катя захочет тебя схватить, ты ей ремешок дай и скажи: «На, держи лучше это».
Маша с восторгом приняла подарок. Она всё время перебирала ремешок пальчиками, гладила, шептала ему что-то своё.
Игра в «злую тётю» незаметно превратилась в ритуал обезвреживания. Николай не совершил чуда — он всего лишь перевёл страх в осязаемую, тактильную игру, но этого оказалось достаточно: девочка перестала до боли сжимать запястье и уставляться в пустоту.
А у Ксюши осадок всё равно остался. Она вдруг ясно увидела: прошлое, даже глубоко зарытое и вроде бы забытое, способно прорастать в новую жизнь прозрачными корнями. И с этим нужно не воевать, а учиться обращаться — как с пятнышком на коже: вплетать в общий рисунок.
Судьба, обладающая странным чувством юмора, словно услышала её мысли и вскоре устроила встречу, к которой Ксения была совсем не готова. Причём в месте, о котором и подумать было нельзя как о точке пересечения чужих судеб. Ксюша с Машей зашли в небольшой музей народного быта на окраине города.
Девочку, которой уже шёл пятый год, неудержимо тянуло туда: в музее разрешали трогать прялки и прочие старинные штуки, а ещё часто проводили мастер-классы, где всё можно было вертеть в руках и пробовать на ощупь.
И именно там, у ткацкого станка, Ксюша увидела Катю.
продолжение