Всё случилось на корпоративе Владимира. Ксения, как жена руководителя отдела, должна была сиять. Она и сияла — под холодным, игольчатым светом огромной люстры в центре банкетного зала. Ожерелье на тонкой шее вспыхивало в такт музыке, отражая электрический свет, а вот глаза оставались потухшими.
Сначала всё складывалось даже неплохо. Вовка был внимателен, шутил, приобнимал её за плечи, представлял коллегам. А потом, словно по чьей-то злой воле, в зале появилась Катя. Выяснилось, что тот самый Павел, о котором она уже все уши Ксюше прожужжала, работает в филиале компании.
Появление подруги нисколько не обрадовало Ксению, но ей пришлось улыбнуться, чмокнуть Катю в щёку, обменяться дежурными фразами.
Никонова сияла как суперзвезда: танцевала, смеялась, заигрывала со всеми подряд, не удостоив своего спутника ни малейшим вниманием. Павел, похоже, тоже не страдал — оживлённо обсуждал что-то с группой мужчин, запивая беседу бокалами вина один за другим. Катя не отставала: то и дело окликала официанта, хватала с подноса очередной бокал и, громко хохоча, делала большой глоток.
Ксюше её поведение казалось безвкусным, особенно когда подруга подлетала с дурацкими разговорчиками, а сама при этом буквально прожигала Владимира взглядом. Вова делал вид, что ничего не замечает, но тоже налегал на шампанское. Ксюша же ясно видела, как он тайком бросает на Катю такие взгляды, от которых кровь в её жилах холодела.
Когда танцпол заполнился парами, случилось то, чего она подсознательно боялась. В какой-то момент Катя, выполняя кокетливое па, буквально вплавилась в оказавшегося рядом Володю. И он не отстранился — наоборот, легко обнял её за талию.
Ксюше резко стало плохо. В горле подкатил ком, к горлу — тошнота. Она почти бегом вышла на балкон, где было прохладно и тихо. Изредка оборачиваясь, Ксюша через стекло всматривалась в полутёмный зал. Катя и Владимир всё ещё танцевали. Ещё миг — и их силуэты мелькнули уже у выхода к уборным.
«Да пошли они», — с влажными от слёз глазами подумала Ксюша, переводя взгляд на ночной город, мерцающий тысячами огней.
«Что я должна делать? — лихорадочно думала она. — Скандал устроить при всех? Праздник сорвать? Или просто уйти? Наверное, уйти. Вызвать такси. С Вовкой разговаривать не буду. Козёл».
Она прикусила губу.
«Куда они пошли? В нарды играть? Может, конечно, Кате стало плохо, а он вызвался проводить её до уборной… Ксюша, очнись. Им обоим сейчас хорошо, плохо только тебе. А ты всё ещё продолжаешь их оправдывать».
Внутренний голос не щадил:
«Этот гад изменяет тебе с лучшей подругой. А ты терпишь. Да, у тебя нет прямых доказательств, но разве они нужны? Они уже перешли черту. Нормальный муж не стал бы так танцевать с пьяной подругой жены, да ещё и исчезать с ней следом».
«Побежать за ними? В туалет? Застукать? — передёрнуло её. — И что дальше? Это будет не жизнь, а сплошной позор…»
Ксюша даже не обернулась. Смотрела на россыпь огней внизу, пока за спиной не раздался знакомый голос:
— Ксюш, ты чего тут одна? — пропела Катя. — Володя тебя там повсюду ищет. Тебе плохо?
— Кать. Хватит, — тихо, но очень чётко сказала Ксюша, не отрывая взгляда от города.
— Что? Вы уже всё? — ядовито хихикнула та. — О чём ты?
— Хватит этой игры. Я не дура. Или ты правда думаешь, что я внезапно ослепла? Я прекрасно вижу, что у вас с Вовкой происходит.
Катя замерла. Лицо, обычно живое, лукавое, стало неподвижным. Улыбчивая маска сползла, оголив холодную, тяжёлую зависть.
— Игра? Какая игра, милая, — её голос стал шелковистым, скользким, с кислой насмешкой. — Никакой игры нет. Всё — по-настоящему.
Она чуть наклонила голову.
— Сколько мы знакомы? Лет двадцать? Всё это время в центре внимания была только ты. А я… я всю жизнь торчала в твоей тени, вылавливая крошки чужого восхищения. Красивая, талантливая, успешная. Все хотели дружить с тобой, все мужики смотрели на тебя, а я довольствовалась тем, что оставалось.
Ксения молчала, сжимая перила балкона до белых костяшек.
— Ты привыкла получать всё, что захочешь, — продолжала Катя. — Телевидение, слава, успех, потом эти твои праздники, успешный муж, квартира, вид на реку… И всегда всё у тебя складывалось гладенько, как по маслу. Хотя ты, по сути, ничего для этого не сделала и не заслужила. Почему одним достаётся всё, а другим приходится рвать жилы за малую толику того же?
Она усмехнулась, но в глазах мелькнуло что-то безумное.
— Но Вовка всё понял. Понял, какая ты на самом деле: пустая, скучная, тусклая. Да, раньше он тоже смотрел на тебя, затаив дыхание, а теперь так смотрит на меня. Потому что есть справедливость. Твоё время прошло, Ксюшенька, смирись. Ты как восковая фигура: красивая, но мёртвая. А я живая. Во мне есть страсть.
Слова жалили, как осиные укусы.
— Я могу родить ему ребёнка, — мягко, почти ласково добавила Катя. — А ты — пустышка, вся в своей работе. Неужели ты правда думаешь, что с тобой он счастлив?
По щекам Ксюши текли слёзы.
— За что? — одними губами прошептала она.
— Ни за что, — пожала плечами Катя. — Просто потому, что ты его недостойна. Вовка заслуживает счастья, а ты дать ему его не можешь. Он уже полгода как мой, — процедила она, смакуя каждое слово. — Ты просто не хотела замечать. Хотя весь последний месяц я тебе буквально кричала об этом.
Катя шагнула ближе.
— Он несчастлив с тобой, Ксюш. Он хочет жить, а не бродить по залам музея.
Развод оказался быстрым и циничным. Владимир, измученный виной и собственной слабостью, оставил Ксении квартиру, но уходил легко, почти облегчённо, будто давно ждал этой развязки.
Он был опьянён новой страстью, обещанием какой-то «настоящей» жизни. Катя торжествовала. Её лента в соцсетях пестрела счастливыми фотографиями с «любимым Вовочкой», сердечками, смайликами и поздравлениями от друзей. Она получила своё — главный трофей Ксюшиной жизни.
Первые месяцы после развода Ксения существовала в странном, ватном измерении. По инерции звонила подрядчикам, сверяла сметы, подбирала меню, утверждала сценарии. Но делала это уже не она, а какая-то другая, чужая женщина, вежливый и бесперебойный механизм, настроенный на выполнение задач.
Час расплаты наступал по ночам. Ксюшу преследовали не мысли даже, а навязчивые картины, сотканные из горечи и стыда. Смеющаяся Катя, поправляющая галстук Владимиру. Их тела в танце. Собственная ослепляющая глупость, отражённая, как в кривом зеркале комнаты смеха.
Она чувствовала себя не только преданной — ослепшей. Как можно было двадцать лет не замечать ледяного холода в прикосновениях «лучшей подруги», её оценивающих, прицельных взглядов на всё, что принадлежало Ксюше?
Странным образом начало сдавать и обычное зрение. От напряжения и бессонницы в глазах периодически вспыхивало слепое пятно — маленькое мутное облачко, плывущее по периферии. Окулист, к которому она помчалась, лишь развёл руками: спазм сосудов, переутомление, нужно отдыхать и успокоиться. Но как успокоиться, если жизнь пошла под откос, а земля под ногами будто исчезла?
Ксения не знала, что делать, и просто продолжала работать — по привычке, по инерции, чтобы не сойти с ума. И неожиданно спасение пришло из того мира, о котором она раньше почти не думала: мира тактильных ощущений, запахов и звуков.
Ища хоть какого-то убежища, Ксюша снова оказалась в мастерской Николая Якимова, хотя тот уже давно исполнил её заказ. Она не понимала, зачем пришла, но всей кожей чувствовала, что делает правильно.
Она не ждала ни утешений, ни тёплого приёма, ни чудесного облегчения боли. Но точно знала одно: в «Артефактурии» всё было честно, по-настоящему. Стоило Ксении переступить порог, как в нос ударил густой запах дубильных растворов, воска, древесной коры и кожи, на миг возвращая ей ощущение реальности.
Шершавость необработанной кожи под пальцами, глухие удары молотка по пробойнику, скрип шила — всё это было осязаемо, твёрдо, не лгало.
— Пришла, — коротко бросил Николай, заметив её в дверях.
Лицо Ксении напоминало пустую маску.
— Я знал, что ты вернёшься. Не стой у порога, проходи. Помоги мне с ремнями, пожалуйста.
— Что нужно делать? — откликнулась она, ничуть не удивившись его грубоватому, приказному тону. Словно он ждал её не как клиентку, а как опоздавшего ленивого подмастерья.
— Вон там ремни. Отмерь и рассортируй по длине.
Ксюша молча выполняла простые поручения: пропитывала шнурки пчелиным воском, чувствуя, как тёплая, податливая масса заполняет поры, делая нить прочнее и жёстче; раскладывала куски кожи, ощупывая фактуру; складывала готовые изделия по коробкам.
Николай не лез с вопросами, будто понимал, что вытащить из неё ответы сейчас невозможно.
— Вот и люди так должны, — пробормотал он однажды, наблюдая за её руками. — Невзгодами пропитываться, чтобы крепче становиться, а не разваливаться и раскисать.
— А я разваливаюсь, — выдохнула Ксюша, тихо всхлипывая, но не прекращая работы, продолжая погружать пальцы в тёплый воск. — Для меня всё, что случилось, как кислота: разъедает, а не как воск, который помогает нить жизни удержать целой.
— Ты сама себе врёшь, — усмехнулся Николай, протягивая ей спутанный клубок сыромятных ремешков. — На-ка, распутай. Подмастерье вчера постарался.
— Что значит «вру»? — растерянно спросила Ксюша, принимая путаницу в руки. — Какой смысл мне себя обманывать? Моя жизнь разлетелась на осколки, как фарфоровая ваза, упавшая на каменный пол. Увы, это факт.
Нет, Ксения, врёшь ты, — спокойно, почти устало сказал Николай. — Те, кто действительно разваливаются, лежат на диване и целыми днями жалуются на свою несчастную судьбу. А ты здесь, и, не жалея свои изнеженные руки, мнёшь кожу. Любой слепой увидит: в тебе есть сила, о которой другим только мечтать. Просто ты сама об этом не знаешь. Что у тебя случилось?
Ксюша вздохнула. Ещё секунду она колебалась, но внутри как будто щёлкнул засов — дверь распахнулась, и слова хлынули сами. Она рассказала всё: про развод, про измену, про Катино предательство, про уход мужа и рассыпавшееся на части счастье. Когда Ксения замолчала, Николай только крепко сжал её руку своей шершавой ладонью.
— Всё проходит. И это пройдёт, — произнёс он негромко. — Так, говорят, царь Соломон сказал. Мудрый был человек. Мы слишком любим преувеличивать масштабы своих бед. Подумай на всё иначе. Развод — не конец. Это конец одного этапа, но в то же время начало другого. Перед тобой открылись двери, которые называют свободой.
— Можно я буду приходить и помогать тебе? — улыбнулась вдруг Ксюша, сама удивляясь собственным словам.
Ей нравилось, что Николай не бросается советами, не ровняет её под какие-то клише, не жалеет и не гладит по голове. Просто есть рядом.
— Вечерами мне всё равно нечем заняться, — добавила она. — А дома одной сидеть — пытка.
— Приходи, — кивнул он. — Я тут почти всегда допоздна. Подмастерье уходит часов в семь.
Однажды, когда слепое пятно внезапно всплыло прямо во время резки по лекалу, Ксюша сорвалась. Нож с грохотом шмякнулся на верстак.
— Чёрт, ничего не вижу! — выдохнула она, крепко зажмурившись и резко мотая головой. — Это всё чаще происходит. Боже, неужели я слепну? Врачи только руками разводят, говорят, что всё в порядке, психосоматика. Капли какие-то выписывают — толку ноль…
Николай подошёл, взял Ксению за подбородок и грубо повернул её лицо к свету. Пальцы у него были жёсткие, шершавые, но прикосновение — точным, аккуратным.
— Глаза у тебя в порядке, — медленно проговорил он, наклоняя её голову вправо-влево, разглядывая прищуром. — А вот душа слепой скоро станет.
— Что? — растерялась она.
— Не на то смотришь — вот и слепнешь потихоньку, — хмыкнул Николай. — Для тебя прошлое — как солнце: сияет, но облучает ядовитой радиацией, выжигая сетчатку души. Ты же знаешь, на солнце без линз нельзя смотреть. Вот и здесь так же. Надо смотреть не на то, что отняли и безвозвратно ушло, а на то, что осталось, и думать, во что это можно превратить.
Он вложил ей в ладони небольшой почти готовый кошелёк.
— Закрой глаза и скажи, что чувствуешь, когда держишь его.
Ксюша послушно опустила веки. Пальцы скользнули по бархатистой коже, по прохладной шёлковой подкладке, по рельефным строчкам, по плавным изгибам.
— Он… идеален. Без изъяна, — тихо произнесла она.
— Вот как, — усмехнулся Николай. — А теперь смотри.
Ксюша открыла глаза и удивлённо всмотрелась в изделие. На лицевой стороне, прямо на видном месте, темнел крупный след растяжки на шкуре — природное пятно. Николай не стал его скрывать, лишь ловко вплёл в рисунок, обыграв изящной гравировкой в виде абстрактного растительного орнамента.
— Изъян — это часть истории, — сказал он, глядя куда-то мимо. — Обычно все норовят его заштукатурить, замаскировать. А прятать изъяны не всегда нужно. Вот обыграть их и научиться жить с ними — это уже искусство. И с людьми так же.
Он снова посмотрел на Ксению.
— Твоя история — то же самое пятно. От него не избавиться. Но оно — часть тебя. Ну и что? Жизнь на этом не закончилась. Иначе ты бы сейчас здесь не стояла. Она просто изменила фактуру.
продолжение