Предыдущая часть:
Она улыбалась в ответ, конечно, кормила его любимым наваристым супом с домашними сухариками, шикала на галдящих или слишком громко хлопающих дверями сыновей и тревожно, тайком, чтобы он не заметил, присматривалась к Роману. Безусловно, он похудел, осунулся, почти перестал улыбаться. А главное, из него ушло то, что всегда отличало её мужа в любом окружении: ощущение уверенности, непоколебимое и ни от чего не зависящее. Он даже как будто ниже ростом стал — наверное, из-за того, что непривычно горбился, словно постоянно ожидал нового удара. И при этом он не знал, откуда тот прилетит. Он-то, Роман Ветров, который всегда знал всё про всех, видел события на год вперёд и был для своей семьи настоящим несокрушимым щитом от любых проблем и невзгод. А сейчас ему, похоже, самому нужна помощь и защита.
И тот голос, которым он сейчас разговаривал с ней, хоть и пытался шутить, — усталый, раздражённый, растерянный, — это тоже что-то совершенно новое для Романа. И то, что он больше не в силах скрыть все эти эмоции от неё, хотя раньше Вера никогда и не подозревала о его сложностях, этот факт тоже о многом говорил.
Вера отключила телефон, положила его на тумбочку и непроизвольно провела пальцем по её поверхности, а потом задумчиво уставилась на довольно заметную полоску собранной пыли. Просто поразительно, откуда она берётся в таком количестве за такое короткое время? Ведь совсем недавно, буквально позавчера, она делала влажную уборку. И вот уже снова на мебели лежит лёгкий белёсый налёт, а вдоль плинтусов видна всё та же непобедимая пыль. Конечно, большой грязный город за окнами даёт о себе знать. Да и двое мальчишек, постоянно толкающихся туда-сюда — то из квартиры, то в неё, скидывая обувь иногда далеко за пределами входного коврика, — чистоты не прибавляют. Так что слова Романа об уборке перед его приездом — не такая уж метафора. Нужно и в самом деле пол протереть, что ли?
Вера вздохнула и направилась в ванную. При всей тяжести только что изданного ею вздоха домашние дела она, как ни странно, любила и, даже имея возможность нанять кого-то из клининговой фирмы, предпочитала убираться сама. Во-первых, возня по дому её всегда успокаивала, давала время подумать о своём, о девичьем. Во-вторых, во время уборки она постоянно находила давно и безнадёжно потерянные вещи: носки сыновей, зарядные устройства или старенькую потрёпанную записную книжку Романа, которая, словно заколдованная, вечно заваливалась в самые неожиданные места и превращала вечера своего хозяина в непрерывные стенания: «Вер, ты не видела мою записную книжку? Я же без неё как без рук. Сколько раз говорил себе: перепишу всё в телефон — и не надо будет мучиться». В-третьих, наведение порядка в большой, удобной, прекрасно отремонтированной квартире всегда казалось ей детской забавой по сравнению с уборками в старом ветхом жилище родителей, где она выросла. Ну и самое главное — это было место, где ей много лет было очень хорошо, где выросли её мальчики, где было проведено столько уютных вечеров рядом с Романом — самым понятным и дорогим для неё человеком на свете. Короче, там, где она была счастлива. И допустить, чтобы кто-то чужой тут толкался со своими порядками, трогал и переставлял их вещи, оставляя пусть почти незаметный, но всё равно ощутимый шлейф своего присутствия, Вера не могла. Пусть это считают глупостью, блажью, признаком её почти люмпенского происхождения — ей всё равно. Порядок в своём доме она будет наводить и поддерживать только сама.
Она взяла швабру и принялась бойко шуровать под мебелью, с ворчанием выуживая из углов волокна и валики пыли, всё те же вездесущие мальчишеские носки и даже невесть как закатившийся под шкаф Лёшин кроссовок. Добравшись до собственной спальни, она лихо сунула швабру под кровать и замерла: там что-то явно легонько стукнулось о насадку и сдвинулось с места. Вера заглянула вниз, потом и вовсе распласталась на полу, силясь достать неожиданный предмет. Через минуту пыхтений, сопений и чертыханий она удивлённо разглядывала находку — небольшой портативный диктофон. Вещь в их технически продвинутом доме неожиданная и трудно объяснимая. Мальчишки со своими современными навороченными гаджетами, пожалуй, и не знают, что это вообще такое. Ей, Вере, звукозаписывающее устройство тоже без надобности. Значит, принадлежит Роману. Но почему оно лежит под их кроватью? Странно.
Вера задумчиво повертела диктофон в руках и пожала плечами. И вдруг вскинулась, глубоко вздохнула и расхохоталась. Ну, вообще-то ей всё понятно. Знает она, зачем эта штука оказалась под кроватью, что должна была записать и зачем всё это затевалось. Как она могла забыть? Ах, Рома, Рома, опять он за своё.
Это был извечный семейный спор, едва ли не единственная проблема, которая периодически слегка омрачала их безоблачную жизнь.
— Ты не выспался, что ли? — спрашивала она мужа, видя, как он трёт глаза.
— Да. В принципе, не то чтобы, хотя просыпался пару раз, — отвечал Роман. — Просто, Веруш, ты сегодня ночью опять немножко… хорапела.
— Рома, ты опять, — сердилась Вера. — Я тебе уже тысячу раз объясняла, я никогда не храплю во сне. Я тебе, в конце концов, не трактор и не бывалый боксёр со сломанной перегородкой. У меня с носом всё в порядке, и мне непонятно, зачем ты выдумываешь глупости, только чтобы меня позлить.
— Веруш, я не выдумываю, — упирался Роман. — И потом, я же не говорил, что ты храпишь как боксёр или трактор. Так, немножко похрапываешь, чуть-чуть. Едва слышно, но всё же слышно.
— Чушь какая-то.
Вера упорно не соглашалась с мужем. Почему-то обвинение в этом, по сути, довольно безобидном грешке казалось ей ужасно обидным. Ну что это, в самом деле, этого же просто не может быть. Ведь любая уважающая себя женщина должна дышать неслышно, изящно, как бунинская Оленька из рассказа «Лёгкое дыхание», а он тычет в нос, будто она храпит так, что из-за неё невозможно спать другим.
— Да мне даже нравится иногда бывает, — подливал масло в огонь Роман. — Ты так смешно всхлипываешь, особенно когда на спине лежишь. Вер, ну не обижайся, это же сущая ерунда. Непонятно, почему ты так реагируешь. Знаешь, я когда-нибудь возьму и запишу тебя на телефон или на диктофон, и тогда ты поймёшь, что я не вру назло тебе.
— Вот только попробуй, — упрямилась Вера и тут же спохватывалась: — Да записывать-то нечего, потому что этого просто не может быть.
Этот полушутливый, полусердитый разговор повторялся много лет, став чем-то вроде семейного анекдота. Вера привычно негодовала и отнекивалась, а Роман грозился в конце концов сделать разоблачительную звукозапись.
И вот она выуживает из-под кровати диктофон. Значит, Рома всё же сподобился, притащил в дом эту игрушку и подсунул ей под кровать, чтобы добыть неоспоримые доказательства своих многолетних утверждений. Наверное, пытается хоть как-то отвлечься от гнетущих его в последнее время мыслей о работе, обо всём, что творится с бизнесом. Вот и решил вернуться к старой доброй семейной шутке.
Вера воровато оглянулась, словно не была в доме совершенно одна. Её мог кто-то подслушать. Перемотала плёнку немного назад и включила. Вслушалась в раздавшиеся звуки, потом, словно сама себе не веря, поднесла диктофон к уху и вдруг затряслась в тихом хохоте. Да, совершенно определённо. Это был храп — негромкий, несильный и почти не раздражающий, но он был, и спорить с этим фактом ей больше не придётся. Ну что ж, она проиграла в многолетнем споре с любимым мужем. И единственное, что она может сделать в этой ситуации, — признать его правоту и повиниться за годы необоснованных обвинений. Может, подарить ему, бедному несчастному, беруши для его многострадальных ушей.
Вера ещё раз хохотнула и, всё ещё не до конца веря в услышанное, перемотала плёнку назад и почти механически, зачем-то снова включила диктофон.
— И вообще, я должна быть уверена в том, что ты сделаешь, что обещала, — раздался высокий, довольно резкий женский голос.
— Послушай, Ольга, мы столько раз говорили об этом, — ответил мужской голос. — Разумеется, я выполню всё, что обещал. Ведь я люблю тебя. Как только я получу то, что мне нужно, мы отсюда уедем, и я женюсь на тебе. Ты же умная женщина. Ты должна понимать, что прямо сейчас я не могу этого сделать. Мы привлечём к себе слишком много внимания, и тогда все наши планы на обеспеченную совместную жизнь просто накроются медным тазом.
Вера нажала на кнопку остановки. Осторожно, не глядя, как слепая, нащупала позади себя какую-то поверхность и села. В этот момент она и в самом деле ничего не слышала и не видела, не понимала и не чувствовала, словно разом отказали все органы чувств и мозг заодно. Потому что мужской голос, ответивший собеседнице в только что услышанной записи, принадлежал… Роману, её мужу. Голос женщины она тоже узнала, спустя какое-то время, когда немного улеглось первое потрясение. Это была сотрудница фирмы Романа, проработавшая в ней несколько лет секретарём и переводчиком. Хотя по факту молодая женщина по имени Ольга была личным помощником Романа во всех его делах и пользовалась практически неограниченным доверием с его стороны.
— Я без Ольги как без рук, — часто говорил Роман. — Она редкая умница, человек кристальной честности и принципиальности. Мало на свете тех, кому я доверяю так же, как ей.
— Ну, что ж, вполне закономерный итог, — устало произнесла Вера, не понимая, сказала она это вслух или только подумала. Девочка делает карьеру: сколько можно ходить в личных помощницах и секретарях? Пора перебираться на уровень повыше — становиться любовницей, а потом, чем чёрт не шутит, женой и компаньонкой. Но он-то, Роман, как же он мог?
Дальше в голову полезли мысли, которые отзывались глухой, безнадёжной болью. Вера гнала их от себя, но они выжидали какое-то время и снова наваливались всей своей неподъёмной тяжестью, от которой становилось трудно дышать и даже просто шевелиться. Сколько она просидела вот так, скорчившись на краю дивана и сжимая голову руками, она не поняла. Долго, наверное, потому что, когда наконец пришла в себя, заметила за окном сгустившиеся сумерки, а затекшая от неподвижности поясница и подвернутая под себя нога ощутимо ныли.
— Ну ничего себе, — раздался из прихожей бодрый голос Романа. — Темнота, тишина, и никаких намёков на мои любимые голубцы или, тем более, на обожаемый борщик. Даже запахом ничем таким не пахнет. А я так надеялся.
Он вошёл в квартиру, улыбаясь, по своему обыкновению быстро скинул верхнюю одежду и уже раскрывал объятия для приветствия.
— Так никто и не бросается навстречу, — продолжил он с шутливым укором, но, заметив выражение Вериного лица, озадаченно нахмурился. — Не рады, значит?
Вера вдруг решила, что не будет ходить вокруг да около. Не станет ничего выспрашивать и выпытывать у Ромы, выслеживать его, брать с поличным или, как говорится, застукивать во время встречи с любовницей. Для всего этого она всё ещё слишком его уважает и любит. Да, любит, несмотря на боль и тоску, сжимающие сердце. Хотя бы ради их прекрасного прошлого, которое длилось почти двадцать лет, и ради сыновей. Она расстанется с ним просто и быстро. Прямо сейчас.
Она вытащила из-за спины диктофон и поставила его на стол перед собой жестом фокусника, вытаскивающего из шляпы кролика.
— О, — Роман заметно расслабился и даже посветлел лицом. — Нашла всё-таки под кроватью? Ну конечно. А я, откровенно говоря, совсем про него забыл. Просто вылетело из головы.
Он улыбнулся шире и сделал шаг в её сторону.
— Ну что, послушала? Убедилась наконец, что все эти годы я не возводил на тебя напраслину, а тихо и молча сносил ночные мучения? Вот оцени мой героизм.
Роман замолчал, ожидая привычной вспышки негодования, обвинений в коварстве и хитрости. Но Вера молчала и просто смотрела на него пустыми, ничего не выражающими глазами.
— Вер, ты так сильно обиделась, что ли? — в его голосе послышалась тревога. — Ну что за глупости, это же просто шутка. Если хочешь знать, я за эти годы даже полюбил твоё похрапывание. Мне под него лучше засыпается, особенно в последнее время. Ложусь и слушаю, как ты посвистываешь рядышком, и мне кажется, что всё у нас в порядке, как раньше. Честное слово.
Он подошёл ближе и попытался заглянуть ей в лицо.
— Вер, я не понимаю, почему ты молчишь? Что случилось? И почему ты так на меня смотришь?
— Как так? — Вера наконец разлепила губы. Голос прозвучал хрипло и глухо. — Ужасно как-то. Я не знаю, как на что-то чужое и противное.
— Потому что мне и в самом деле противно на тебя смотреть, — кивнула она, словно подтверждая что-то для себя самой. — И потому что ты, как бы дико это ни звучало, оказался для меня чужим человеком.
— Вер, да что ты такое говоришь? — Роман растерянно развёл руками. — Я ничего не понимаю. Что ты имеешь в виду?
— Вот что, — Вера кончиком пальца, словно боясь испачкаться, подтолкнула диктофон к краю стола.
— Всё равно не понимаю. — Роман переводил взгляд с диктофона на жену и обратно. — Объясни толком, что случилось. Как твоё милое похрапывание могло сделать из меня чужого человека?
Он выглядел по-настоящему растерянным, и от этого Вере стало ещё больнее. Неужели у него настолько всё продумано, что он даже не собирается признаваться, надеясь выкрутиться?
— Случилось то, что ты заигрался, Ромочка, — усмехнулась она, и эта усмешка вышла горькой. — Наверное, ты перепутал диктофоны. А может, просто забыл, что на нём уже есть одна интересная, поразительно занимательная запись. Я смотрю, ты большой любитель записывать женские голоса. Ну вот и попался.
Она устало махнула рукой.
— Хватит, Рома. Если уж попался с поличным, имей мужество признаться.
— Да с каким поличным, Вера? — Роман начинал злиться, но в его голосе слышалась скорее растерянность. — Ты можешь нормально объяснить, о чём ты?
Продолжение :