***
***
Много разного познала Маша за те годы, что прошли с той поры, как она впервые переступила порог бабки Марфиной землянки. Многое открылось ей, многое вошло в её кровь и плоть, став не знанием даже, а самой сутью её естества.
Она слышала, как пробуждается лес. Не в переносном смысле, а по-настоящему. Чувствовала, как после долгой зимней спячки, когда солнце начинает пригревать по-весеннему, под корой деревьев просыпается сок, набухают почки, как земля, оттаивая, делает первый, едва заметный вздох. Слышала, как растёт трава: неспешно, упрямо пробиваясь сквозь прошлогоднюю листву и сухую корку земли. Этот звук был таким тихим, что обычное человеческое ухо не уловило бы его и в самой глубокой тишине, но Маша слышала его всегда, с ранней весны до поздней осени, пока последний стебель не клонился к земле, уступая место зиме.
Она могла увидеть каждое дерево в своём лесу. Не просто заметить, а понять, что с ним, где оно болеет, где подтачивает червь, где старый дуб, что стоит уже вторую сотню лет, готовится к долгой зиме, а где молодая берёзка тянется к солнцу, набираясь сил. Чувствовала Маша, если что неладное происходило в ее владениях - и в лесу, и на воде, в реках и озёрах, если кто-то чужой ступал на запретную тропу, если тёмная сила пробовала зацепиться за корни, если в омуте заводилось недоброе. Маша знала об этом раньше, чем успевала произойти первая беда.
Знания свои она скрывала, но не потому, что стыдилась не потому, что боялась, просто знала: не надо людям знать об этом, не время ещё. Да и будет ли когда это время? Люди боятся того, чего не понимают, а понять такое они не смогут. И так уже шептались по деревне, что Варварина девчонка не простая, что ученица она Берегини, что неспроста ходит в лес, неспроста травы собирает, неспроста лечит так, что даже Настасья, старая лекарка, её слушается.
А что она не просто ученица, а преемница, об этом и вовсе знали лишь немногие. И те, кто знал, молчали. Варвара молчала, Глеб молчал, бабка Марфа тоже не разбрасывалась такими словами, хоть и видела всё наперёд. Преемница, та, кому предстоит принять силу, когда придёт время, та, кому предстоит хранить, беречь, отвечать. Но время это ещё не пришло. И пока Маша могла жить человеческой жизнью, дышать полной грудью, радоваться солнцу и ветру, не оглядываясь на ту древнюю, тяжёлую ношу, что ждала её впереди.
Постепенно, к семнадцати годам, Маша выправилась. Долго была она тоненькой, не по годам серьёзной, выглядела как маленькая девочка, но в один год, словно берёзка после тёплого дождя, вытянулась, распрямилась, расцвела. Неожиданно для всех, кто помнил её худенькой, перепуганной девчонкой в чужой залатанной рубахе, перед людьми предстала юная девушка: высокая, статная, с тяжёлой русой косой, что падала ниже пояса и казалась выкованной из чистого, лунного света. И глаза - огромные, с той удивительной зеленью, что меняла оттенок: то светлела до весенней травы, то темнела до глубины лесного омута. В этих глазах было что-то такое, от чего деревенские парни, встречая Машу на улице, смущённо отводили взгляды, а старухи, глядя ей вслед, крестились и вздыхали, кто с опаской, кто с благоговением.
А по характеру она оставалась всё такой же: тихой, спокойной, немногословной. Не бегала Маша на посиделки, не хохотала в голос, не заглядывалась на парней, как её ровесницы. Всё больше проводила время в лесу, всё больше возилась с травами, всё больше сидела в своей комнатке, где пахло сушёными цветами и кореньями. Или дома помогала Варваре, возилась со Степкой, который души в ней не чаял и ходил за ней хвостиком, как когда-то Сенька.
Братья все уже были женаты. Иван давно своим домом жил, хозяйство вёл, детей растил. Павел, средний, тоже остепенился, нашёл себе тихую, спокойную девушку, что не мешала ему резать по дереву, а сама сидела рядом, вышивала и слушала, как он рассказывает о лесе, о зверях, о том, какую птицу высмотрел, какого зверя выследил. Сенька, младший из старших, женился прошлой осенью, взял дочку охотника из соседней деревни, весёлую, бойкую, с голосом звонким, как колокольчик. Только Степка, маленький, ещё при родителях оставался, но и он, несмотря на малый возраст, был высок и силен.
А Машины ровесницы, те, с кем она когда-то бегала по ягоды и грибы, давно повыскакивали замуж, обзаводились детьми, хлопотали по хозяйству, и на вечерних посиделках, когда собирались с прялками, обсуждали Машу с сочувствием и недоумением: что ж она, такая красивая, да всё одна? А Маша только улыбалась и молчала, не её время ещё, не сейчас.
Летним вечером, когда солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени на деревенскую улицу, Маша возвращалась от бабки Марфы. Шла не спеша, вдыхая терпкий запах нагретой за день пыли и полыни, что росла у плетней. В руках несла небольшой узелок с травами, в голове - тишина и покой, какие всегда наступали после долгих разговоров с наставницей.
Проходя мимо одного подворья, она услышала вдруг тихий, едва различимый всхлип. Остановилась, прислушалась. Всхлип повторился, оттуда, из-за угла, где у забора лежало полено да росла крапива. Маша шагнула туда, раздвинула лопухи и увидела ребёнка.
Девочка сидела на корточках, прижавшись спиной к дощатому забору, и смотрела на Машу снизу вверх огромными, полными слёз глазами. Ей было года два, не больше: личико чумазое, волосёнки спутанные, рубашонка грязная, кое-где разорвана. Но главное - взгляд. В этом взгляде было что-то такое, отчего у Маши на миг перехватило дыхание. Она уже видела такой взгляд однажды, давно, в отражении в воде, когда сама была такой же маленькой, перепуганной, никому не нужной.
Девочка, увидев Машу, вдруг перестала плакать, замерла, прислушиваясь к чему-то, чего не слышат взрослые, и вдруг протянула к ней ручонки, доверчиво, требовательно, будто знала: эта тётя своя, эта не обидит.
Маша улыбнулась, нагнулась, подхватила малышку на руки. Девочка оказалась лёгкой, как пёрышко, и сразу вцепилась в Машину рубаху тонкими, цепкими пальцами.
— Ай, боно, — пролепетала она, коверкая слова, и уткнулась носом в Машино плечо.
— Что ты, маленькая? — прошептала Маша, поглаживая её по спинке. — Боно? Больно, что ли?
И вдруг, движимая неясным предчувствием, осторожно подняла край рубашонки.