***
***
Особенно ярко просыпалась память, когда Марфа рассказывала о тех, кто был до неё. Сидели они в землянке, за окнами выла метель или шумел летний дождь, и старуха вела свою неторопливую речь, а Маша слушала, и перед её внутренним взором вставали картины из такой глубины веков, что дух захватывало.
И чаще всего Марфа вспоминала о Яге.
— Была такая, — говорила бабка Марфа, и голос её становился глубже, будто доносился из-под земли. — Великая лекарка. Жила много-много лет назад, ещё когда боги ходили по земле и люди говорили с ними без страха. Яга знала всё о травах, о кореньях, о силе земли и воды. Могла вылечить любую хворь, заговорить любую рану, вернуть к жизни того, кто уже стоял одной ногой за порогом. Люди шли к ней отовсюду, а она никому не отказывала.
Марфа замолкала, и в тишине слышно было, как потрескивает лучина, как шуршит за стеной лес.
— Но всему есть цена, — продолжала она. — Яга брала плату. Не деньгами, не едой, не холстом – силой жизни, немного, по чуть-чуть. У каждого, кто приходил к ней за помощью, она забирала частицу жизненной силы. Не убивала, не калечила, просто брала то, что люди сами не замечали. От кого-то глоток, от другого вздох, малую толику, чтобы хватило ей жить дальше.
Маша слушала, затаив дыхание.
— Так и прожила она несметное количество лет. Людской век короток — семьдесят, восемьдесят, ну девяносто, если Бог даст. А Яга жила сотни лет, Маша. Помнила она то, что было до неё, видела то, что будет после. Силы в ней было, как в тысяче обычных людей. И травам она была хозяйкой, и зверям, и стихиям. Могла бурю остановить, могла реку повернуть, могла из семечка вырастить лес за один день.
Но люди всегда боятся того, чего не понимают, а Ягу не понимал никто. Кто-то шёл к ней с поклоном, кто-то с камнем за пазухой. И те, кто отдавал ей свою силу, пусть по доброй воле, пусть за исцеление, они же потом начинали шептаться: забирает, мол, крадёт, вампирствует. А те, кому она отказывала, потому что не было у них ничего, чем можно заплатить, те и вовсе злобу затаили.
Марфа вздыхала, и вздох её был тяжёл, как вековая усталость.
— И пошла молва. Сначала шёпотом, потом в голос: Яга - злая старуха, людей губит, силу крадёт, детей ворует, в печке жарит. А правда была в том, что она никого не губила, не крала, не жарила, просто жила по законам, которые были древнее людской памяти, и плату брала ту, что положено брать за великое дело. Но люди забыли эти законы. А когда забывают, начинают бояться. Страх всегда ведет к ненависти, Запомни – когда ненавидят, стремятся уничтожить источник страха.
— Убили? — тихо спросила Маша.
— Не смогли, — усмехнулась Марфа, и усмешка её была горькой. — Силу такую не убить. Но ушла Яга из людских мест, в глухие леса, в непроходимые болота. Говорят, и сейчас там живёт, только никто её не видел уже сотни лет. А может, и не живёт, растворилась в лесу, стала частью его, духом лесным, но память о ней осталась. И какая? Не как о великой лекарке, не как о мудрой женщине, что сотни лет лечила людей, спасала их от смерти, дарила здоровье и жизнь. Нет. Осталась она в сказаниях как злобная, пакостливая старуха, что детей ворует и в печке жарит: Баба-Яга, страшилка для непослушных малышей.
Марфа замолкала надолго. А Маша сидела, смотрела на огонёк лучины и думала о том, как легко правда превращается в ложь, а благодарность оборачивается страхом. Как те, кого ты спасал, готовы растерзать тебя, если ты не вписываешься в их понимание добра и зла.
— Запомни, — говорила Марфа, и голос её становился твёрдым, как старая, прокалённая солнцем глина. — Сила не бывает без цены. Если ты кого-то лечишь, ты отдаёшь часть себя. Если ты кому-то помогаешь, ты тратишь то, что накопила. А чтобы восполнить, надо брать, не из жадности — из нужды. Яга брала, но брала по справедливости: сколько отдала, столько и взяла. А люди... люди не помнят добра. Помнят только то, что у них отняли.
Маша слушала, и в душе её росло что-то большое, тяжёлое, но не пугающее. Скорее, осознание, понимание того, что ей, может быть, тоже предстоит. Сила, которая живёт в ней, не будет ей подарком, она будет ношей, платить за неё придётся, может быть, тоже одиночеством или непониманием, страхом в глазах тех, кого она будет спасать.
— Но ты не бойся, — говорила Марфа, будто читая её мысли. — Времена другие. Люди другие. Да и ты другая. Каждая Берегиня идёт своим путём. Яга шла своим. Я — своим. Ты пойдёшь своим. Главное — помнить и не терять свет.
И Маша помнила. Помнила о Яге, о её мудрости и её горечи. Помнила, как легко светлое имя превращается в тёмную сказку. И когда она собирала травы, когда лечила больных, когда помогала роженицам, она всегда чуть-чуть задерживалась, прислушивалась к себе: не берёт ли лишнего? Не отнимает ли то, что не принадлежит ей? Не становится ли похожей на ту, о которой теперь рассказывают только страшные истории?
И пока совесть её была чиста, пока она чувствовала, что отдаёт больше, чем берёт, она была спокойна. А знания, те самые, древние, что передавались через кровь и память, — они помогали ей не ошибиться, не переступить ту черту, за которой свет превращается в тьму.