Часть 11. Глава 64
До обеда Бушмарин работал как обычно. Он зашел в хирургическое отделение, переоделся, прошел в палаты. Сделал обход, проверил послеоперационных, поговорил с сестрами. Движения были точными, слова – краткими, взгляды на карты – быстрыми и цепкими. Он не отвлекался на посторонние мысли. Решение было принято еще ночью, и с тех пор внутри него установилась кристальная ясность. Никаких сомнений и глупой, ненужной рефлексии. Только план. Та самая, единственно возможна в сложившихся обстоятельствах, последовательность действий, которую оставалось выполнить.
Несколько раз военврач ловил на себе внимательные взгляды медсестер и врачей – они что-то чувствовали, хотя он держался обычно. Но что значит «обычно» для человека, который вчера бросил пациента, нуждавшегося в срочной медицинской помощи? Для человека, который сегодня разговаривал с заведующим, как с чужим и притом порой весьма высокопарно? Да, Гусар это осознавал. Только все это уже не имело значение. Теперь «обычного» для него не существовало. Был только путь, выбранный раз и навсегда.
«У самурая нет цели, есть только путь», – вспомнилась услышанная в каком-то фильме фраза. С ней Лавр Анатольевич был полностью согласен. Он человек, который привык придерживаться старых принципов Российской императорской армии, прекрасно понимал, что такое честь офицера. И вчера кое-кто в это, для Бушмарина святое, плюнул.
Когда настало время идти в столовую, военврач вышел из отделения и направился через двор к одноэтажному зданию, где кормили персонал. Ветер дул с севера, холодный, колючий, но Бушмарин не замечал его. Он двигался быстро, ровно, не тратя лишних движений. В голове прокручивал порядок действий: войти, взять еду, сесть за столик у окна, дождаться, когда Романцов закончит, встать, подойти, сделать.
Он дошел до столовой, взял первое – сегодня давали борщ, салат из капусты с огурцами, хлеб и компот. Раздаточная в этот час уже опустела – основная волна пообедала раньше, и теперь в столовой было немноголюдно. Бушмарин выбрал столик у окна, откуда хорошо просматривался весь зал, сел, положил перед собой поднос. Есть он не хотел – желудок скрутило еще после разговора с Соболевым, – но заставил себя взять ложку и начать питаться. Ему нужно было находиться здесь, ждать своего часа, и пустой поднос привлек бы внимание. Он делал всё механически, не чувствуя вкуса, поглядывая через зал.
Пока ел, исподволь наблюдал за сидящим через три столика полковником Романцовым, который наслаждался своими любимыми котлетами. В приготовлении поварихи Маруси они казались ему особенно вкусными. Но при этом Олег Иванович поглядывал, чтобы тот черный котище, которого пригрела Маруся, случайно не стащил у него котлету, как это бывало.
Романцов сидел к Бушмарину боком, и военврач видел его профиль – тяжелый, волевой, с крупным носом и мясистым подбородком. Полковник был из тех начальников, которые привыкли, чтобы их боялись. Он руководил госпиталем уже второй год, и за это время успел нажить себе репутацию человека то жесткого, неуступчивого и не терпящего возражений, то податливого, вороватого хитрована. Чаще всего спорить с ним было бесполезно, жаловаться на него – себе дороже. Он был командиром части, расположенной в зоне боевых действий, и в этом качестве мог позволить себе всё, включая грубейшие высказывания в адрес подчиненного. И позволил. Вчера именно так и сделал.
Бушмарин смотрел на него и чувствовал, как внутри разгорается ровный, холодный огонь. Не тот, что бросает в жар и заставляет сжимать кулаки. А тот, что сушит изнутри, выжигает все лишнее – страх, сомнения, жалость к себе и даже к противнику. Остается только ясность. Ледяная, кристальная ясность человека, который для себя всё решил.
Он доел суп, потом салат. Выпил компот. Всё это время он часто поглядывал на Романцова, но так, чтобы тот не заметил. Ждал, когда полковник закончит есть, отодвинет тарелку, и сразу за этим наступит тот момент, который он выбрал для действия.
Олег Иванович тем временем неспешно расправился с котлетами, вытер соус хлебом, отправил в рот, медленно жуя, откинулся на спинку стула. На лице его было написано удовольствие – сказывалась Марусина стряпня. Он достал взял со стола салфетку, неторопливо вытер жирные губы. Потом оглянулся на стойку, за которой виднелась Маруся, – и тут же бросил взгляд под стол, проверяя, не пристроился ли там черный кот, вечно охочий до его котлет. Черныша не было. Романцов удовлетворенно хмыкнул и принялся медленно пить какао.
Едва полковник разделался с последним блюдом и снова вытерся салфеткой, Бушмарин быстро натянул латексные перчатки. Он делал это не спеша, но с той механической отработанностью, которая доведена до автоматизма за годы работы в операционной. Перчатка на левую руку. На правую. Пальцы привычно расправили каждый палец, притерли латекс к коже. Они сидели плотно, как вторая кожа. Бушмарин посмотрел на свои руки – белые, стерильные, готовые к любой работе. Только теперь предстояло сотворить совсем не то, к чему привыкли его пальцы.
Он встал. Подошел к столику Романцова. Замер напротив. В этот момент в столовой было человек двенадцать – врачи из соседних отделений, несколько медсестер, два санитара. Они ели, переговаривались, кто-то смеялся над чем-то. Но постепенно, один за другим, все начали замечать, – происходит нечто необычное. Сначала замолчали те, кто сидел ближе всего к столику Романцова. Потом тишина, как круги по воде, пошла дальше, и уже через несколько секунд в столовой стало так тихо, что слышно было, как за стеной звякнула о раковину тарелка.
Романцов, не понимая, в чем дело, поднял голову и увидел перед собой Бушмарина. Уставился в его лицо – спокойное, сосредоточенное, с горящими глазами. Увидел белые перчатки на его руках. На миг в глазах полковника мелькнуло недоумение, потом узнавание, потом – что-то другое, чего Гусар не успел разобрать, потому что заговорил.
– Ваше высокоблагородие! – голос Бушмарина прозвучал неожиданно громко. Он не кричал, но слова произносил так, что каждое слово отдавалось от стен и било по ушам. – Вы вчера соизволили нанести мне тяжелое оскорбление. В связи с этим я вызываю вас на дуэль.
В столовой кто-то поперхнулся, кто-то положил ложку. Медсестра, молодая девушка с круглым лицом, прижала руки ко рту, глаза ее округлились от страха. Санитар за крайним столиком замер с вилкой, занесенной над миской. Все смотрели на Бушмарина и на перчатку, которую он стягивал с правой руки.
Он снимал ее медленно, почти торжественно – оттягивая пальцами край у запястья, стягивая по одному пальцу, пока латекс не повис в его руке белым, пустым слепком кисти. Потом военврач поднял руку, задержал на мгновение – давая всем, и особенно Романцову, понять, что сейчас произойдет, – и швырнул предмет.
Перчатка с липким звуком шлепнулась в лоснящуюся кожу Олега Ивановича, накрыв нос и губы, заставив сморщиться и заморгать, повисела пару секунд, отвалилась и упала в стакан с недопитым какао. Кусок латекса лежал на гранёном стакане, частично провалившись в жидкость.
Романцов не шевелился. Он сидел, тараща глаза на перчатку, и лицо его медленно менялось – от багрового к пепельно-серому, как у человека, который только что получил удар и еще не понял, откуда ему прилетело. Руки его, лежавшие на столе, мелко задрожали. Он медленно поднял глаза на Бушмарина.
Военврач стоял напротив, глядя на полковника в упор. В его позе и взгляде было что-то такое, что заставляло держаться от него на расстоянии. Он не улыбался. Не насмехался. Не торжествовал. Просто стоял и ждал продолжения. В конце концов, согласно дуэльному кодексу, полковник должен был обязательно ответить на этот вызов. Причем, если он человек чести, то принять его, а если хочет покрыть себя несмываемым позором, то отказаться от поединка.
– Вы… вы что, с ума сошли? – выдавил наконец Романцов. Голос его сел и прозвучал сипло, незнакомо.
Гусар ничего не ответил. Он выждал еще секунду, глядя полковнику прямо в глаза, потом резко кивнул, щёлкнул каблуками, развернулся и, не оглядываясь, вышел из столовой. За его спиной тишина длилась еще несколько мгновений. А потом взорвалась – нестройным гулом голосов, вскриками, звоном упавшей ложки, торопливым шарканьем ног. Кто-то бросился к Романцову, кто-то – к выходу, кто-то просто стоял, не в силах двинуться с места.
Гусар вышел на крыльцо, и ветер ударил в лицо. Он остановился на верхней ступеньке, одернул куртку. Сзади, за тонкой стеной, уже гудел потревоженный улей – голоса набирали силу, перебивали друг друга, кто-то окликнул его, но он не обернулся. Сделал шаг вниз, второй, третий. Перчатка – та, что осталась на левой руке, – белела на ветру. На больничном дворе никого не было. Только охранник у входа в главный корпус косился в его сторону, но и тот, видимо, не понял, что произошло, – просто проводил взглядом врача, который вышел из столовой.
Бушмарин неспешно пересек госпитальный двор. Он не оглядывался. Знал, что в первые минуты, когда у всех будет шок от увиденного, за ним никто не бросится. Слишком ошеломляющим было случившееся. Слишком нелепым, невозможным казался сам факт того, что военврач в звании капитана, пусть и ведущий хирург, позволил себе такое с полковником, начальником госпиталя. Первые секунды Романцов будет сидеть, глядя в тарелку. Потом начнет багроветь. Дальше заорет. А потом уже отдаст распоряжения. У Бушмарина было время. Немного, но достаточно, чтобы привести нервы в порядок.
Он свернул за угол хозяйственного корпуса, прошел мимо закрытых гаражей и вышел к пустырю на окраине. Здесь кончалась власть командования госпиталя, начиналась ничья земля – заброшенный участок, поросший прошлогодней травой, с редкими чахлыми деревьями по краям. Ветки, голые, черные, тянулись к серому мартовскому небу. Снег здесь почти сошел, но земля была сырой, скользкой. Бушмарин прошел еще метров пятьдесят, остановился у старого, поваленного ветром тополя. Ствол был толстый, трухлявый, изнутри выгоревший – видимо, когда-то в него попала молния. Теперь он лежал на боку, и его корни, вывороченные из земли, торчали вверх.
Бушмарин сел на дерево, положил руки на колени. Ветер здесь чувствовался сильнее – ничто не заслоняло его от пустыря, который тянулся до ближайшей лесополосы. Он смотрел в серое небо и чувствовал не опустошение, а странное спокойствие. Всё, что задумал, сделал. Теперь оставалось ждать.
Лавр Анатольевич прекрасно сознавал, что назад дороги нет. Не потому, что дуэль – это смешно и нелепо в современном военном госпитале, а потому, что сам факт вызова перечеркивал всё. Подчиненный, вызвавший начальника на дуэль, не остается служить в части. Не остается вообще в армии, поскольку грубо нарушил субординацию. Притом сделал это публично. Бушмарин это понимал и принял еще до того, как встал из-за стола.
Он не думал об этом, когда подходил к столику. Понимал лишь, что не может оставить всё, как есть и делать вид, что вчерашнего оскорбления в его адрес не случилось. Не сможет каждый день видеть лицо полковника и слышать его голос, памятуя, что Романцов сказал ему вчера в кабинете.
Он тогда промолчал. Сжал зубы, отвел взгляд, вернулся и стал работать дальше. «Вероятно, – рассуждал он, – следовало вызвать этого негодяя на дуэль еще вчера. Но после драки кулаками не машут… А сегодня, получается, машут? – Лавр Анатольевич горько усмехнулся. – Да уж, перчатка не воробей. Вылетела, не поймаешь».
Бушмарин выбросил из головы все сомнения. Сегодня случилось то, что должно было случиться.
Минут через десять он услышал шаги. Быстрые, торопливые. Военврач не обернулся.
– Лавр Анатольевич! – раздался голос за спиной.
Он обернулся. Перед ним стояла Антонина Касаткина, старшая медсестра их отделения. Женщина лет сорока пяти, с жестким взглядом и руками, которые помнили еще ту школу, где сестры умели все – и укол поставить с первого раза, и в операционной подать инструмент быстрее, чем хирург успеет попросить. Она работала с Бушмариным с первого дня его пребывания в прифронтовом госпитале, и за это короткое время успело выучить почти все привычки в операционной.
Сейчас Антонина смотрела на военврача в упор, и в ее глазах был не страх, а понимание и усталость. Кажется, догадалась, что последует за тем, что она творил. Касаткина тяжело дышала – бежала через весь двор, не останавливаясь.
– Лавр Анатольевич, – повторила она, переводя дыхание. – Там… в приёмном отделении. ДТП на трассе. БТР столкнулся с танком. Трое тяжелых «трёхсотых». Соболев и Прошина уже начали. Он сказал, чтобы вы срочно шли. Вы нужны. Будете оперировать вместе с доктором Светловой.
Бушмарин смотрел на нее, и слова медленно доходили до сознания. Спустя несколько секунд понял, что последние полчаса жил в каком-то другом мире – мире дуэлей, оскорблений, унижений. А настоящий мир, – этот, и здесь он нужен, потому что его руки могут сделать то, на что никто другой не способен.
Касаткина стояла перед ним, и в ее взгляде читалось нетерпение. Ждала решения. Бушмарин быстро поднялся с тополя и посмотрел на Касаткину.
– Какая операционная? – спросил ровным голосом.
– Третья. Сестры уже на местах. Светлова ждет.
Бушмарин кивнул и решительным шагом направился к хирургическому модулю. Касаткина поспешила следом.