Часть 11. Глава 63
На следующий день после того, как военврач Бушмарин отказался оперировать роженицу, никому не пожелав объяснять причин своего поведения, его после утренней планерки попросил остаться заведующий хирургическим отделением Дмитрий Соболев.
Планерка в тот день прошла как обычно – сжато, по-военному, без лишних слов. Полковник Романцов, начальник госпиталя, озвучил сводку за сутки: сколько поступило, сколько прооперировано, кого отправили в тыловой госпиталь, кого выписали в часть. Говорил он сухо, глядя поверх голов, и ни разу не посмотрел в сторону Бушмарина, стоявшего в третьем ряду среди других хирургов. Гусар тоже не смотрел на него. Стоял с каменным лицом, глядя куда-то в стену, и только пальцы, сцепленные за спиной, были крепко сжаты. Так словно он мечтал сжать их в кулак, но не делал этого.
Когда планерка закончилась, медработники потянулись к выходу. Кто-то торопился в отделение, кто-то – отдыхать после смены, кто-то – в столовую, чтобы успеть перекусить, пока не началась очередная операция и не поступили новые «трёхсотые». Соболев, задержавшийся у двери, перехватил Бушмарина за локоть.
– Лавр Анатольевич, задержитесь на минуту.
Бушмарин остановился. Лицо его ничего не выражало – ни удивления, ни интереса, ни раздражения. Он просто замер, как человек, который ждет, что ему сейчас скажут нечто неизбежное, и от этого ожидания внутренне сжался, приготовился.
– Пройдемте в мой кабинет, там будет удобнее.
За то недолгое время, что они проработали вместе, между хирургами установились более-менее ровные отношения, хотя каждый чувствовал небольшую конкуренцию со стороны другого. Они ведь в чем-то были похожи. Примерный возраст, оба высокие, симпатичные, с золотыми руками – настоящие профессионалы своего дела. Единственное, что их категорически отличало, – то, что Соболев был счастливо женат, а Бушмарин близко не подпускал к себе женщин. То есть работать с ними он еще как-то мог, и даже оказывал некоторым дамам знаки внимания – и сестрам, и врачам, порой санитаркам, но Жигунов однажды Соболеву в приватном разговоре сказал так:
– Ты знаешь, Дима, он улыбается, говорит комплименты, но глаза при этом абсолютно ледяные.
– И что это значит? – поинтересовался друг. – Хочешь сказать, что наш коллега как мужчина уже ни на что не способен?
– Ну что ты! – рассмеялся Гардемарин. – Я полагаю, всё он может, просто в душе какая-то глубокая личная драма, не позволяющая строить с прекрасным полом нормальные отношения.
Соболеву оставалось лишь пожать плечами. Денису, как человеку искушенному в делах любовных, было виднее. Вот и сейчас, глядя на Бушмарина, Дмитрий вспомнил этот разговор. Потому что перед ним стоял не просто коллега, которого он вызвал для служебного разговора. Перед ним стоял человек, который периодически, если позволяла обстановка, улыбался коллегам, отпускал шуточки, мог быть обаятельным и легким в общении, но сейчас в его фигуре и молчании чувствовалось что-то другое – зажатое, пружинистое, готовое либо распрямиться с силой удара, либо сломаться. Соболев видел таких пациентов перед сложной операцией, когда страх и решимость смешиваются в одном взгляде.
Но Бушмарин был не пациентом, а хирургом, который вчера совершил низость. Взял и ушел. Не объяснив ничего. Не сказав ни слова. Просто повернулся и вышел из отделения, оставив беременную женщину с кровотечением на операционном столе. И военврачу Светловой пришлось срочно бежать через всё отделение, на ходу натягивать перчатки и спасать пациентку, которая ещё буквально пять минут, и могла истечь кровью. И не факт, что удалось спасти бы малышей вместе с роженицей, – там всё было сложно.
Слава Богу, обошлось. В этот раз. Ну, где гарантии, что в следующий раз Лавр Анатольевич не выкинет подобное коленце в отношении кого-нибудь еще? И что все это не кончится «грузом 200»? Потому и решил Дмитрий разобраться, так сказать, в приватном порядке.
– Присаживайтесь, – сказал Соболев, кивнув на стул у своего стола.
– Благодарю, постою, – ответил Бушмарин. Тон его был подчеркнуто вежливым, но в этом чувствовалась стена, которую он возводил между собой и собеседником.
Соболев пожал плечами, уселся и сдвинул в стороны документы, положив руки перед собой. Он не торопился, давая Бушмарину время приготовиться к разговору, хотя понимал, что время здесь не особо поможет. Если человек не хочет общаться, никакие паузы его не разожмут.
– Лавр Анатольевич, – начал Соболев спокойно, стараясь, чтобы голос звучал не как выговор, а как разговор двух профессионалов, – я хочу понять, что произошло вчера. Вы пришли на вызов, глянули на пациентку, даже осматривать её не стали и ушли, никому не объяснив причин. Я не собираюсь вас судить или делать поспешные выводы. Но мне, как заведующему хирургическим отделением, хочется понять мотивы вашего поступка.
С первых же минут стало ясно, что разговора не получится. Бушмарин стоял, чуть откинув голову назад, и смотрел на Соболева сверху вниз. Взгляд его был неподвижным, ничего не выражающим – ни вызова, ни объяснения, ни даже того ледяного блеска, о котором говорил Жигунов. Просто пустота, в которую Соболев мог говорить сколько угодно, но отклика не получал.
– Ваше высокоблагородие, господин майор, – наконец произнес Бушмарин, и голос его зазвучал странно – напевно, с нарочитым старомодным выговором, словно он читал вслух какую-то бумажную формулу, не имеющую отношения к реальной жизни, – позвольте мне не высказывать аргументов своего поведения в отношении деяний, не имеющих отношения к несению армейской службы.
– Что значит – не имеющих? – удивился Соболев. Он ожидал чего угодно – оправданий, объяснений, даже молчаливого упрямства, – но не этой витиеватой, почти пародийной официальности. – Вы отказались оперировать нашу пациентку.
– Скажите, господин майор, – Бушмарин продолжал тем же тоном, и в углах его губ обозначилось что-то похожее на улыбку, но она была такой же пустой, как и взгляд, – мы в данный момент находимся, если я не ошибаюсь, в воинской части. Всё правильно?
Соболев нахмурился. Он не понимал, куда клонит Бушмарин, но чувствовал, что ответ, который получит, не будет иметь ничего общего с тем, что хотел услышать.
– Да, верно.
– И часть эта расположена на территории, объявленной зоной боевых действий. Так?
– Да.
– И я в пребываю здесь в качестве военного врача с соответствующими званием, должностью и обязанностями, предписанными мне Уставом и прочими документами. Не будете сие оспаривать, полагаю?
Соболев помолчал. Формально Бушмарин был прав. Они находились именно там, где он сказал, госпиталь был развернут на базе воинской части, и все здесь – от санитара до начальника – подчинялись воинскому уставу. Но формальность эта была той самой рамкой, за которой каждый день случалось то, чего в уставе не пропишешь.
– Не буду оспаривать, – сказал Соболев.
– Чудесно, – Бушмарин кивнул, словно подводя итог какому-то логическому построению, которое для него самого было очевидным и завершенным. – В таком случае найдите мне пункт в моих должностных обязанностях, где мне, капитану и хирургу, надлежит лечить гражданских лиц. А именно – беременных женщин.
Соболев открыл было рот, чтобы ответить, но Бушмарин не дал ему сказать.
– Такого пункта нет, господин майор, можете не утруждаться, – продолжил он, и голос его стал жестче, быстрее, словно боялся, что не дадут договорить.
– Но мы же всегда оказываем помощь местным жителям, если они…
– Вот видите, господин майор, – Бушмарин перебил его, не повышая голоса, но с такой решительностью, что Соболев невольно замолчал, – такого пункта, повторяю, нет. Исходя из вышеизложенного, я действовал четко согласно уставу и прочим нормативным правовым документам. Надеюсь, вы, как заведующий отделением, не будете и этого оспаривать?
Соболев смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Не потому, что Бушмарин был неправ формально. А потому, что за этой сухостью он прятал что-то другое – то, что делало весь этот разговор фарсом. Бушмарин был не глуп. Он отлично знал, что в прифронтовом госпитале все – и военные, и гражданские – лечатся одинаково, поскольку, как говорилось во все времена, народ и армия едины. И что никто никогда не проверял у раненого, есть ли у него военный билет, прежде чем везти его в операционную. Бушмарин это знал. Знал и всё равно ушел.
– Речь идет не о документах, Лавр Анатольевич, – сказал Соболев, и в голосе его прозвучала напряжённость, возникшая буквально с первых минут разговора. – А о том, что вы отказались помогать беременной женщине. Это низко.
Бушмарин скрипнул зубами. Этот звук – скрежет, короткий и резкий, – был единственным, что выдало его состояние. По его лицу стало заметно, что он страшно злится, но сдерживается из последних сил. Жилы на шее вздулись, скулы заострились, под глазами залегли темные тени – казалось, он не спал всю ночь. И в этом напряжении, в этой сжатой, как пружина, фигуре было что-то давно стоящего на краю и знающего: один неверный шаг – и всё рухнет. Но он не шевелился. Держал лицо. Хотя Соболев видел – Бушмарин почти достиг предела своих морально-волевых возможностей.
– Засим, полагаю, разбирательство в отношении меня окончено, – произнес Гусар после долгой паузы. Голос его звучал глухо, но ровно, как натянутая струна. – Позвольте мне вернуться к работе.
– Хотели сказать – к несению военной службы? – язвительно заметил Соболев, тоже начав психовать. Он не мог больше сдерживаться. Этот разговор, бессмысленная игра в чины и уставы, это нарочитое, издевательское спокойствие Бушмарина – всё это выводило его из себя. Он чувствовал, что за словами коллеги стоит что-то важное, что-то, чего Лавр Анатольевич не хочет говорить, и вместо того, чтобы быть искренним, прячется за формулировками, как за броней.
– Именно-с, господин майор, – Бушмарин не принял язвительности. Он ответил с той же подчеркнутой, почти театральной вежливостью, которая была страшнее любой грубости. – Честь имею кланяться, – он резко кивнул головой, щелкнул каблуками, развернулся и строевым шагом вышел из кабинета. Дверь за ним закрылась не хлопком, а мягко, почти бесшумно – как будто его и не было.
Дмитрий остался в полнейшем недоумении. Он сидел за столом, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как в груди клокочет злость, смешанная с чем-то еще – может быть, с обидой, может быть, с тревогой. Он успел узнать Бушмарина как хирурга. Видел его в операционной, после тяжелых дежурств, когда тот сидел над историей болезни и пил одну чашку кофе за другой, глядя в одну точку. Знал, что Гусар не из тех, кто бросает пациентов, и готов биться за жизнь каждого, словно это последний человек на планете Земля. Но… это знание делало сегодняшний разговор еще более непонятным. «Ну вот, – подумал он, проводя рукой по лицу, – поговорили, как меду напились. Тьфу».
Соболев встал, подошел к окну. За мутным стеклом тянулся серый мартовский день – небо в тучах, голые деревья, лужи, покрытые тонким льдом. Где-то за забором, на въезде в госпиталь, утробно рычал двигателем грузовик – то ли привезли кого-то, то ли увозили. Соболев смотрел на этот унылый пейзаж и думал о том, что ему делать дальше. Написать рапорт? Потребовать объяснительную? Оставить как есть? Он не знал. И это раздражало больше всего.
Между тем история на этом не закончилась.
Бушмарин, взбудораженный разговором с Соболевым, внезапно вспомнил о том, как буквально вчера начальник прифронтового госпиталя полковник Романцов позволил себе в отношении него грубейшие высказывания, завершением которых стала фраза «Вон отсюда» с присовокуплением угроз воздействия.
Он вышел из кабинета Соболева и направился не в отделение, а к выходу из корпуса. Шел быстро, не глядя по сторонам, но внутреннее состояние было таково, что каждый шаг давался с трудом. Мысли скакали, натыкались друг на друга, сплетались в тугой, болезненный узел. Соболев. Романцов. Роженица.
Гусар сам не знал, когда в голове его созрело это решение – вчера, когда полковник орал на него в кабинете, или пять минует назад, когда стоял перед Соболевым и чувствовал, как внутри закипает злоба. Но оно созрело внезапно и теперь сидело в душе тяжелым, неподвижным комом. Его следовало или постараться растворить в себе или вышвырнуть. Притом по уже известному адресу.