Расписывали их на следующее утро, в десять, как и обещала девушка-секретарь. За свидетелей позвали Тихона Ильича и Витьку-шофёра. Бригадир при параде — в пиджаке, который надевал только на районные собрания, и с медалью «За трудовую доблесть» на груди. Витька — в новенькой ковбойке, подаренной кем-то из городских родственников, и с таким сияющим лицом, будто это он женился.
— Ну, молодые, — сказал Тихон Ильич, когда секретарь торжественно объявила их мужем и женой. — С законным браком. Теперь вы — ячейка общества. Работайте, детей рожайте. А мы посмотрим.
Кирьян поцеловал Анфису. Она зарделась, но ответила, и Витька тут же засвистел, за что тут же получил от бригадира подзатыльник.
Из сельсовета вышли под солнце. На улице ни души — страда кончилась, народ отсыпался, только куры копошились в пыли да где-то вдалеке трактор тарахтел, прибирая за комбайнами.
— Куда теперь? — спросила Анфиса, прижимаясь к Кирьяну.
— Ко мне. Покажу тебе моё хозяйство, — он усмехнулся. — Если это можно назвать хозяйством.
Дом Кирьяна стоял в соседнем селе, верстах в пятнадцати от Лесного. Добрались на попутной — старом ГАЗоне, который вёз в район запчасти. Всю дорогу Анфиса смотрела в окно на поля, убранные, голые, с торчащими стернями и редкими скирдами соломы. Поле кончилось, началась деревня — три улицы, покосившиеся заборы, колодец-журавль на перекрёстке. Дом Кирьяна стоял на отшибе, у самого леса. Бревенчатый, с покосившимся крыльцом и почерневшей от времени крышей. Анфиса оглядела его без осуждения, спокойно.
— Давно не жил тут? — спросила, проходя во двор.
— С весны. Как в поле ушёл, так и не появлялся. Отец помер пять лет назад, мать в город уехала к сестре. Я остался один.
Он открыл дверь — внутри пахло запустением, сыростью и сухими травами, которые мать оставила в пучках под потолком. Анфиса прошла по комнатам, тронула подоконник, оглядела печь.
— Ничего, — сказала она. — Дом хороший, крепкий. Печь переложить надо, крышу подлатать — и жить можно.
— Я же говорил: новый поставлю.
— Зачем новый, если этот ещё простоит?... Сначала крышу починим, потом печь. А весной — пристройку сделаем. Или веранду.
Кирьян смотрел на неё, и ему казалось, что этот дом, пустой и холодный, вдруг наполнился светом. Анфиса ходила по комнатам, открывала ставни, впускала солнце, и пыль танцевала в лучах, как золотая.
— Хозяйка, — сказал он тихо. — Настоящая хозяйка.
Она усмехнулась, подошла к нему, взяла за руки.
— А ты как думал? Я в поле комбайн вожу, а дома — тем более управлюсь. Давай, показывай, где инструмент, где доски. У нас три дня до того, как Тихон Ильич на вывозку соломы не позовёт. Надо успеть.
Три дня они работали как одержимые. Кирьян латал крышу, сбивал старый шифер, настилал новый. Анфиса внутри скоблила стены, белила печь, перебирала старую мебель, оставшуюся от матери. Вечерами падали без сил, но не спали — сидели на крыльце, смотрели, как луна поднимается над лесом, и разговаривали. Обо всём — о поле, о будущем, о детях, которых ещё нет, но которые уже были в их разговорах живыми, желанными.
— Кирьян, — спросила она на третью ночь, — а ты не жалеешь, что так быстро? Что не погуляли, не покричали «горько»?
— А мне и так горько не было, — он обнял её за плечи. — Я своё счастье нашёл. А гулять — успеем. Вот уберёмся тут, пригласим всех — и Тихона Ильича, и Витьку, и родителей твоих. Закатим стол на всю улицу.
— Договорились, — она положила голову ему на плечо. — Только чур, я пироги пеку.
— А я гармонь достану, — он поцеловал её в макушку. — У отца в сарае лежала. Думаю, не развалилась ещё.
***
Через неделю их позвали обратно в поле — возить солому на ферму. Осень вступила в свои права, утра стали холодными, по ночам трава покрывалась инеем, но днём ещё держалось бабье лето — тёплое, прозрачное, с паутиной, летящей над стернёй.
Кирьян теперь работал на тракторе, Анфиса — на прицепе, грузила скирды. Работа была нехитрая, но тяжёлая: солома пыльная, колючая, лезет за воротник, въедается в кожу. Но они были вместе, и это делало всё другим. Обедали они в поле, под старым вязом, где Витька разводил костёр и кипятил чай в закопчённом чайнике.
— Смотрю я на вас, — сказал однажды Тихон Ильич, подсев к их костру, — и завидую белой завистью. Вы, молодые, счастье своё нашли, а мы, старики, только вспоминаем.
— А вы, Тихон Ильич, не вспоминайте, — ответила Анфиса, подливая ему чаю. — Вы ещё ого-го. Вон, на комбайне лучше любого молодого работаете.
— Ладно уж, — бригадир отмахнулся, но видно было ,что доволен похвалой .. — Только вы, это, детей не затягивайте. Нам, старикам, понянчить охота.
Анфиса покраснела, Кирьян усмехнулся, а Витька, который всё слышал, захохотал и получил очередной подзатыльник.
***
А вскоре пришла и настоящая свадьба. Решили сыграть в Лесном, у родителей Анфисы. Марья Петровна наготовила столько, что столы ломились: пироги с рыбой, с капустой, с яйцом, холодец, жареный поросёнок, соленья, настойки. Кузьма Ильич с утра нацепил орден «Знак Почёта» — единственную свою награду, полученную ещё в войну за трудовой фронт.
Гостей собралось немного — свои, полевые: Тихон Ильич с женой, Витька, несколько трактористов из бригады, соседи. Но было шумно, весело. Кирьян достал отцовскую гармонь, и оказалось, что играть он умеет — не виртуозно, но так, что ноги сами пускались в пляс.
— Ай да зять! — кричал Кузьма Ильич, пускаясь вприсядку. — И работать горазд, и плясать!
Анфиса сидела во главе стола, нарядная, в белом платье, которое Марья Петровна хранила со своей свадьбы — чуть пожелтевшее от времени, но кружевное, красивое. Кирьян смотрел на неё и не верил, что это его жена, что эта женщина — его навсегда.
Вечером, когда гости разошлись, они вышли во двор. Луна стояла над рекой огромная, жёлтая, и дорожка от неё тянулась через воду, как серебряный мост.
— Слышишь? — сказала Анфиса, прислушиваясь.
— Что?
— Тишина. Поле спит. И мы спать пойдём. В первый раз — как муж и жена.
Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как бьётся её сердце в унисон с его.
— Анфиса, — сказал он, — а ты не боишься? Жизнь наша — она нелёгкая. Поле, работа, всё это…
— А кто сказал, что должно быть легко? — она подняла на него глаза, и в лунном свете они казались бездонными. Вместе — ничего не страшно.
Он поцеловал её, долго, не спеша, и в этом поцелуе было всё: и обещание, и благодарность, и та тихая, надёжная любовь, которая крепче любой страсти.
— Пойдём, — сказала она, беря его за руку. — Завтра рано вставать.
— Подожди, — он остановил её, показал рукой на небо. — Гляди.
Над скирдой, что чернела у дальнего поля, висела луна — точь-в-точь такая, как в ту ночь, когда они стояли под дождём, счастливые и мокрые. Анфиса посмотрела, улыбнулась.
— Теперь она всегда будет над нами, — сказала она. — Луна над скирдой. Наша.
Они пошли в дом, и дверь за ними закрылась, а луна осталась светить над степью, над спящими полями, над тихой рекой, над их началом, которое обещало быть долгим и счастливым.
Потому что настоящая любовь не та, что приходит под луной. А та, что остаётся после дождя, после усталости, после всех испытаний.. Та, что говорит не словами, а делом. И эта любовь была у них. Навсегда.
Конец...