6.1 Корова Голубка и молочная история
За «производство» молока в моем летнем деревенском детстве отвечала корова Голубка и производила оно его много - три больших ведра ежедневно. Доила бабушка корову еще затемно и на рассвете выгоняла в поле. Часам к одиннадцати-двенадцати, когда солнце начинало палить нещадно, а многочисленные кусачие оводы, слепни и прочая мошкара сводили с ума и скотину, и пастухов, деревенское стадо пригоняли, чтобы коровы самую жару переждали в прохладных сараях.
Встречать корову и овец из стада было моей обязанностью. Наша рогатая красавица сама безошибочно находила меня в общей толпе встречающих и торопилась навстречу – только тяжелое вымя колыхалось из стороны в сторону. Голубка быстро смахивала шершавым языком из моих рук краюху хлеба с солью, довольно и шумно вздыхала и шла впереди всех домой. Я же семенила следом вместе с овцами, которые тоже норовили ухватить свой кусочек хлеба – просительно заглядывали в глаза квадратными зрачками и противно мекали - бекали.
В обед бабушка опять доила корову, и я никогда это действо не пропускала - устраивалась на крылечке и слушала, что происходит за дверями сарая.
- Ах ты, Голубка, ах ты, моя красавица! – ласково приговаривала бабушка, и струи молока начинали упруго звенеть о дно доёнки, а потом, по мере наполнения, звук становился боле мягким, более сытым что ли…
Мы же со старым псом Бобиком ждали продолжения. И оно всегда было, потому что в сарай обязательно проникал какой-нибудь кусачий «мух». Тогда слышался удар копыта о ведро, хлесткий шлепок коровьим хвостом по коровьему же боку, а иногда и по бабушке и возмущенный ее голос:
- Стой, зараза такая! Кому я сказала! Стой (дальше нецензурно)!
Потом, правда, Голубка становилась опять красавицей и умницей, «молочная музыка» снова начинала звучать, доёнка наполнялась... Бобик удовлетворенно опускал свое заинтересованное ухо и устраивался дремать.
А бабушка выходила из сарая с полным ведром, над которым пушистая шапка пены, и каждый раз уговаривала меня выпить хотя бы кружечку.
- Это дуже «пользительно»! - аргументировала она.
Но я молоко, тем более парное, не пила. Один раз попробовала и даже теперь вспоминаю с содроганием. Фуууу!!!
Однако простоквашу любила. Помню, как мы усаживались с дедом за стол, накрытый клеенкой. Свежая простокваша колыхалась в трехлитровой банке, чтобы налить ее нужно было размешать, иначе просто вывалится на стол. Дед нарезал хлеб большими ломтями, мы присыпали его солью и жевали с удовольствием, запивая простоквашей.
- Дед, смотри, я как Голубка хлеб с солью ем! – говорила я.
-Умница! Большая вырастешь! – говорил дед и смотрел на меня с такой любовью…
Иногда к нам присоединялась бабушка, но за стол никогда не садилась – хватала кружку и хлеб, ела стоя. Некогда ей.
Молока было много, а холодильника не было. Перерабатывали, как могли, делали творог и масло, а еще сдавали в колхоз, кормили поросят, теленка почти до самой зимы выпаивали молоком.
Весь процесс приготовления масла помню до сих пор. Сначала дед перегонял молоко на ручном сепараторе (чудо техники, которое было не в каждом доме). Мне тоже доверяли крутить ручку этого, похожего на большую мясорубку, агрегата, разбирать его, мыть "тарелочки" без дна с дырками, проходя через которые молоко разделялось на две фракции – обезжиренное (обрат) и сливки. Научилась быстро и безошибочно собирать пятнадцать этих "тарелочек" в нужном порядке. Помню еще там был "стакан" и алюминиевая плоская баночка - "поплавок", который очень подошел бы мне для игры в классики.
Готовые сливки стояли несколько дней в прохладном месте в глиняных кувшинах - загустевали и немножко закисали и тогда дед переливал их в маслобойку, которую смастерил сам. Это был высокий узкий бочонок, скрепленный двумя обручами. В него, к сливкам, опускалась палка с крестовиной на конце (совсем как подставка для елки), все это закрывалось деревянным кружочком с отверстием для палки. И начинался сам процесс – дед буквально толок сливки. И часто рассказывал мне притчу о том, как две лягушки попали в кувшин со сливками, одна сразу утонула, а другая боролась за свою жизнь, дрыгала лапками, сбила масло и выбралась.
Завершая работу, дед снимал крышку, большой своей темной ладонью вычерпывал в миску получившуюся массу, а дальше наступала моя очередь. Я старательно, словно из пластилина лепила, собирала жирные комочки в один большой ком, выдавливала капельки пахты, промывала несколько раз холодной соленой водой, пока масляный шарик не становился упругим, эластичным и однородным. Увлеченная этой работой, постоянно думала о лягушке-труженице, которая маленькими своими лапками умудрилась сбить масло. Я бы точно так не смогла – сразу бы утонула, недаром мамка часто говорила, что я лодырюга.
Помню, что масло получалось разного цвета – иногда яркое желтое, иногда кремовое. Дедушка объяснял, что цвет зависит от травы, которую съела корова, даже от времени суток, от росы и пр. И еще что-то говорил. Давно забыла.
Масло бабушка топила и разливала по банкам. Пахтой поила кур, да и Бобик мог в жару к кисленькому приложиться – брезгливо поднимал губу над своей беззубой почти пастью и лакал, громко фыркая.
Когда приезжали гости и нужно было их свежим маслом побаловать, дед взбивал сливки в трехлитровой банке – просто тряс ее. Результат был не хуже.
6.2 Незабываемый день и отсроченный испуг
Бывают в жизни дни, которые и хотел бы забыть, да не получается - накрепко врезаются в память и живут там, не тускнея с годами, только по-разному их в каждом своем возрасте переосмысливаешь.
Тот летний день начинался как обычно. Не был скучным, потому что в деревню на сенокос приехал «трудовой десант» - мама и брат Мишка. Они сменили уехавшего накануне двоюродного брата Петьку.
После обеда взрослые, чинно расположившись на табуретках у стены на кухне, проводили время в беседе – делились новостями, обсуждали сенокосный «фронт работ». У деда в руках – трехлитровая банка с домашними сливками, он масло сбивает.
Помню, что разговоры взрослых надоели и я слоняюсь по залу с мухобойкой, жду когда нужно будет сменить деда и промывать масло. Мишка же нашел себе занятие – красуется перед зеркалом: нацепил на голову Петькину шляпу с полями, в руках - дедово ружье, оставленное Петькой стоять дулом вверх возле кровати. Мишке уже шестнадцать, но он маленького роста, а так хочется выглядеть взрослее. В шляпе и с ружьем вроде получается.
- Хенде хох! – говорит он мне, нацеливая ружье точно в лоб.
- Иди отсюда, фриц недобитый! - словно от мухи отмахиваюсь от брата.
Мишка уходит, стоит с ружьем в руках на пороге кухни. Слышу его звонкое «Руки вверх!», успеваю подумать: «Ишь ты! хендехохать не стал, знает, что получит от деда–фронтовика за немецкие слова!».
А потом слышу выстрел, от которого закладывает уши...
Ружье еще дымится. Из-за Мишкиного плеча вижу немую сцену. Дед уронил банку с маслом, оно желтыми комочками лежит на его огромных галошах. Бабушка Соня продолжает улыбаться, но в круглых глазах какая-то жуткая пустота. Мама совсем белая. Молчит.
Первым встает дед. Снимает с гвоздя фуфайку, висящую за маминой спиной, просовывает пальцы в дырки от выстрела, находит место, где в бревнах стены, в пяти сантиметрах над головой его младшей дочери застряла дробь…
Немая сцена заканчивается. Становится шумно.
- Я думал оно не заряжено! – потерянно и без конца повторяет Мишка.
Моя маленькая бабушка кидается на моего большого деда с обвинениями – он виноват, не проследил за Петькой и за ружьем!
Дед молчит.
Мама, наконец, начинает плакать.
…Кроме меня никого из свидетелей того «незабываемого» дня уже не осталось. Каждый до конца прожил жизнь и ушел в свое время. А ведь один выстрел мог перечеркнуть, сломать сразу несколько судеб. Много раз пересказывала эту историю, но по-настоящему испугалась только спустя годы, когда появились собственные дети. Старею и пугаюсь еще больше. Это называется "мудрее стала" или просто "нервы"?
Кстати, маме так никогда и не рассказала, что Мишка мне в лоб целился. Всегда его шалости прикрывала.