Всю свою жизнь мы едим. Ну вот никуда от этого не денешься. "Есть, чтобы жить" - это нормально, главное, не наоборот. С первых своих минут делаем это с огромным аппетитом, в последние же годы, при условии, если дожили до глубокой старости, воспоминания о прошлой еде гораздо приятнее, чем ее потребление сегодня. "Ешь, пока род свеж" - как раз такой случай.
Каждому, наверное, знакома ситуация, когда на работе, или в кругу друзей, особенно перед обедом, разговор заходит о самых вкусных блюдах (как правило, все они из детства). Дружно все вспоминаем, что и когда ели вкусненького. У меня, например, это мамины блины, бабушкин молочный грибной суп… Но всегда получается, что это только ниточки, за которые нечаянно дергаем, и вот уже сам по себе разматывается в памяти клубок прожитых лет. Мы переключаемся на людей, которые нас кормили и теперь уже лично я вспоминаю мамины грубые, но самые ласковые в мире руки, бабушкины морщинки у лучистых глаз и добрую улыбку беззубого рта… Так что ненаписанная мною книга не только о еде, скорее о людях. О жизни.
1.1 Первое воспоминание. Не я ем - меня едят
Мне совсем мало лет и это мое первое в жизни воспоминание - отрывочное, но картинки четкие. Просыпаюсь в детской самодельной кроватке от собственного плача - пищу тоненько и жалобно, словно котенок. В доме холодно и сыро. Задираю ноги в коричневых лохматых штанишках и начинаю их с остервенением чесать. Слышу обеспокоенный мамин голос: "Девку клопы заели! Свет включай!". Слышу, как падают в кухне у печки дрова, принесенные с улицы, слышу торопливые шаги. И вот уже мама гладит мои ножки, дует на них. И словно по волшебству, как это бывает в детстве, все проходит.
Дальше, закутанная в одеяло, я сижу на чьих-то коленях, смотрю, как в только что растопленной печке огонь с аппетитом лижет березовые бока поленьев, сложенных красивым колодцем. Вскоре туда на ухвате отправляется чугунок с будущим супом, вода немного расплескивается и шипит. Прихватив широкую сковороду длинной ручкой, мамка печет свои оладьи. Наши оладьи. Держу в руках, обжигая пальчики, первый блинчик.
Фирменный семейный рецепт. совсем простой: мука, простокваша, сахар, соль и сода. Блины эти пекла моя бабушка и называла "ладки", у мамы они стали оладьями. С самой юности (больше сорока лет назад) и я освоила их приготовление. В самый горький свой час, утирая слезы, чтобы не попали в тесто, испекла эти оладьи на мамины похороны. Ими поминаю всех своих ушедших. Ими радую тех, кто рядом.
1.2 Пересоленый суп, испорченная ложка и брат Мишка
Суп или щи, пока не появилась керосинка, а потом керогаз, варили только в печке и ели целый день. Если щи к вечеру становились только вкуснее, то суп был уже еле теплым и реально прокисал. Темно-коричневый и с ощутимой кислинкой, он мне совсем не нравился, а вот батя его обожал. "Ты как медведь, все с душком любишь", - говорила мама. В обед суп был горячим, ароматным и вкусным, приводя наших городских гостей в восторг. Но я, капризничая, топала ножкой и требовала, чтобы сварили суп на керогазе, а еще лучше из пачек. На что мама всегда отвечала: “Ну как ты можешь сравнивать - здесь же все домашнее, а там вареное-перевареное, сушеное-пересушеное”. Про "химию" она не говорила. Не было тогда ее в продуктах. В моих далеких детстве и юности много чего не было, жили скромно, но мясо в супе было натуральное: свинина - свежая или соленая - в зависимости от сезона, или деревенская тушенка. Иногда - домашняя курица, и этот суп мы с братом особенно любили.
Следующее воспоминание именно про такой суп…
Мне почти три, в садик еще не хожу. Брат Мишка на четыре года постарше, дошкольник. У печки за деревянным столом, который смастерил наш батя-плотник, стоит деревенская широкая лавка. Мы совсем маленькие, табуретки нам пока не по росту, поэтому на лавке стоят два чурбачка, без коры, похожие на катушки, на которых мы сидим. У моего чурбачка - "талия" тоньше, ведь я же девочка. В одной тарелке на двоих - золотистый, очень горячий суп: домашний петух разварился до ниток, пупок разделен на двоих, аромат сводит с ума. Мишка на правах старшего начинает первым: берет ложку и проводит по супу воображаемую черту - пополам делит. Приказывает:
- Это твоя половина, а это моя. Жди пока я поем!
Захлебываясь слюной и обидой жду, прекрасно понимая, что суп-то перетекает! Но спорить не решаюсь. Отъев справедливо половину, братик милостиво разрешает: "Теперь ты!". А сам убегает с победным смехом, успев насыпать мне в тарелку целую ложку соли…
Пробую соленый суп, встаю со своей "катушки", реву в голос, задрав заплаканное лицо на лампочку Ильича, висящую под потолком. Подол моего платьица попадает в тарелку и намокает. Страдаю по-настоящему, хотя это не мешает мне заметить, как красиво из-за слез на ресницах на все цвета радуги делится свет от лампочки.
...Суп мне, конечно, наливают новый, но теперь я его уже не хочу. Мишку отлавливают, он получает свой заслуженный подзатыльник.
Брата нет уже … Скучаю, вспоминаю. Откуда-то на ум приходят вот такие сюжеты из раннего детства про пересоленый суп. А еще каждый раз, когда мне попадается старая ложка с зазубринами на ручке, думаю, о том, что она точно старше меня. Насечки напильником сделал Мишка - пометил ложку для меня, снова отвоевывал свое небогатое личное имущество. В молодости эта испорченная ложка меня напрягала, все хотела ее выбросить, но как-то рука не поднялась. Теперь специально выискиваю ее среди своих ложек. Ем и вспоминаю…