– Рискованно. Он дал слово чести, но тогда были особые обстоятельства. Может решить, что под угрозой расстрела, данное слово не особо благородное. Другое дело, что он ничем теперь повредить не сможет. Внешность другая, на себя не похож. Через месяц швов и не различишь. Кто ему поверит. А помочь сможет. Знает как вести себя, чтобы принимали за важную персону. Я бы рискнул. Риск меньше выгоды. И к тому же немцев не любит. Воевал с ними. Он скорее за нас.
– Так. Подытожим. Группа определена. Все знают немецкий. Это уже хорошо. Надо подготовить пути инфильтрации в Германию и найти средства для работы. Тут для Феликса возможность совместить личное и революционное. Твоя семья в Швейцарии, не так ли?
– Точно. Жена сейчас работает в нашем представительстве.
– Вот и съездишь повидаться, а заодно продашь мелочовку, кое-что из, как её там, из бывшей Царской Рентерии, которая сейчас в Кремле, и создашь счета для поддержки операции «Мировая революция».
– Может лучше не так открыто, напрямую. «Отречение», например. – Предложил Феликс.
– Пусть так. Спецам виднее. За работу, товарищи. Больше не задерживаю.
Феликс Дзержинский и Максим поднялись и направились к выходу из министерского вагона. Любовь Сахарова всё ещё стояла у двери, дожидаясь Максима. Дзержинский приостановился, наблюдая за их общением. Ему было интересно. Не то, чтобы он подозревал, сынка. Нет, разумеется. Он пытался составить себе образ этого непредсказуемого молодого человека, который не уставал удивлять своей парадоксальностью. Это был один из тех редких случаев, когда он мог наблюдать процесс спонтанно принимаемых решений в непредвиденной ситуации.
– Так зайдёте? Приходите, с мужем познакомлю, с мальчиками. Адрес, давайте запишу, бумага есть?
– Не надо записывать. Я запомнил. Московско-Ямская дом 13, третий этаж.
– Запомнили. Какой удивительный молодой человек. В воскресенье на обед приходите. Я из церкви вернусь и к двум часам всё слажу. Ладно?
– Приду. До свиданья.
Максим отошёл, к стоящему в стороне Дзержинскому. Повернулся и махнул на прощанье рукой женщине. Они пошли в сторону дворца. Феликс поинтересовался.
– Это ведь точно не Натали. Несколько старше выглядит. – Как бы, между прочим, осведомился Феликс, вроде бы, проверял себя, а на деле задавал почти прямой вопрос. – Кто это и откуда знаешь.
– Это странное совпадение. Именно ей я помог пройти к Горькому, когда встретил Натали, а ты по указанию Ленина отпустил её мужа. А брат мужа здесь начальник, тот который около вагона меня проверял и тебе сказал посмотреть на меня в окно. Такие вот случайности.
– Уверен, что просто так совпало?
– Ни в чём не уверен, но своей тени бояться опаснее, чем полностью отвергать всякую возможность совпадений. Они бывают. Зайду. Люди, вроде, приятные. Кто знает, не ровен час, опять случится, что опять кто-то кого-то спасёт, может, на этот раз меня.
– Да… – Протянул Феликс. Да, бывает. Жизнь обычно за добро наказывает, но не всегда, возможно. Феликс не знал противоположных примеров. Но это всё суеверия. Пусть его, молодой ещё. Молодых жизнь крутит, вертит, то в одну крайность бросает, то в противоположную. Всё от избытка сил. А нам, взрослым людям, надо быть экономней в метаниях.
– Скажи… Шорре и этот, как теперь его имя?
– Владимир Месарош, австрийский пленный.
– Пусть будет Месарош. Скажи им, Шорре и ему надо готовиться к внедрению в Германию под видом возвращающихся пленных. Тебе, наверное, тоже. Подумай, как тебе удобней. – Дзержинский задумался. – У тебя, вроде, есть легальный паспорт. Максим Астафуров. Так?
– Точно. Мне фамилия эта не нравится. Я её Палеям не говорю. Особенно Наталье. Максим и всё.
– Я думаю, что тебе надо будет поехать в Швейцарию со мной. Подстраховать. А оттуда и в Германию. Так лучше. Шорре и Месарош подстрахуют Радека. Он главный по постановке задач. Ты по исполнению. Оба должны быть согласны, прежде чем активно действовать. Я дам знать Радеку о начале операции внедрения, когда вернусь из Швейцарии. Мы с тобой туда поедем через месяц, скорее всего, в начале октября. Подумай, как обеспечить себе алиби, что ты в Германии не был. Попроси Андреева слухи распускать, что в Украине, что борешься за восстановление рабочей власти. Сам реши, по обстоятельствам.
– Что можно сделать для женщин семейства Палеев?
– Мы задействуем их бегство для прикрытия нашего агента при переходе в Финляндию. У тебя есть контакт с Петром Дурново. Когда будет время, я дам знать, что граница открыта. Пусть он подготовит переход, а мы глаза прикроем. Папу их не выпустим. Он слишком заметная фигура в династии.
– Всё понял.
Они подошли к автомобилю Дзержинского, который ждал около пассажирского вокзала Гатчины.
– Подвезти не предлагаю. Знаю, где живёшь. – Бросил Феликс, не прощаясь, сел в автомобиль. Он не обернулся, не повернул головы. Просто оборвал разговор. Могло создаться ощущение, что это совершенно чёрствый к окружающим человек, бессердечный палач. На деле Дзержинский ненавидел насилие и тем более кровавый террор, от участия в котором всячески пытался увильнуть. Говоря всем, что чекист должен иметь чистые руки, он не уточнял, на каких именно частях рук не следовало оставлять кровавые следы. Сам предпочитал оставлять чистыми запястья, а ладони прятать от посторонних глаз. Сейчас он был счастлив, что ему опять удастся увернуться от самой бесчеловечной части красного террора, что он будет в Швейцарии, с семьёй. Даже не верится.
Максим сам не мог ясно осознать причин, которые толкнули его сдержать обещание и прийти на обед в семью Сахаровых. Это был странный порыв ветра из глубин подсознания. Один из таких сигналов, который некоторым позволяет на развилке чаще выбирать правильную дорогу, в условиях, когда два или больше выборов кажутся одинаково обоснованными. Впрочем, если безусловно уверовать в непогрешимость внутреннего голоса, то ошибка для тела может оказаться крайне болезненной, а голосу подсознания всё нипочём, он только идея бестелесная и смерть у него безболезненная.
Изучив карту, он нашёл, что к месту приглашения проще всего добраться от железнодорожной станции Воздухоплавательный Парк. Пройдя по пустырям и железнодорожным путям, Максим оказался около высокого трехэтажного кирпичного дома, который с обеих сторон огибали рельсы железной дороги, служащие здесь для разгрузки и погрузки товаров, а также для формирования составов. Поднявшись на третий этаж, он постучал в дверь с табличкой Сахаров Сергей Илларионович. Отрывший мужчина с усами, которые ещё не успели заметно отрасти, спросил.
– Это Вы? Максим?
– Да, я. Здравствуйте, рад, что Вы в добром здравии. Вот цветы, для Любови, извините, не знаю как по батюшке.
– Григорьевна. Спасибо. Люба! К нам гости. Иди сюда.
– Заходите, располагайтесь. – Пригласила Любовь Григорьевна. – Я приготовила грибной пирог. Помните, ешь пирог с грибами, держи язык за зубами. Но мы поговорим.
Максим миновал большую кухню с массивной кирпичной плитой, отопляемой дровами, почти печку только низкую и прошёл в гостиную. За большим столом уже сидели три подростка, одного из которых, Германа, он уже встречал на улице около дома Горького. Ещё двое совсем маленьких мальчика были в другой комнате рядом.
Хотя беседа за столом была вполне доброжелательной, но в воздухе витало некое напряжение. Ни хозяева, ни тем более, их гость не хотели затрагивать тему политики. Сергей Илларионович, которого около месяца назад выпустили из тюрьмы, имел на челе отпечаток обречённости. Со стороны толстокожих обывателей знак не был заметен совершенно, но для Максима читался так же отчётливо, как, если бы был напечатан на лбу. Нездоровый румянец на щеках мужчины безошибочно для намётанного взгляда указывал, что в тюрьме гражданин Сахаров заразился туберкулёзом. Ему оставалось жить чуть больше года.
Чтобы разрядить очевидную неловкость молчания, Максим поинтересовался, как хозяева дома встретились. История оказалась, хоть и обыкновенной, но романтической. Отец Любови Григорьевны был церковный священник, который умер прямо во время проповеди. Оставшуюся без кормильца семью поддержала церковь. Саму Любовь Григорьевну без платы определили в Ярославское Епархиальное училище, которое она окончила среди первых воспитанниц.
Если бы не встреча с Сергеем на железнодорожной станции Маслово, где он служил телеграфистом, её путь, стоически религиозной девушки, наверное, вёл послушницей в монастырь. Но молодые люди неловко столкнулись на перроне, он поддержал её от падения, схватив за талию, они заметили друг друга, вспыхнуло естественное чувство притяжения между молодыми, полными сил людьми. Они поженились, родился первенец Герман. Сергей Сахаров стал делать карьеру железнодорожника, дослужившись до начальника станции Любница. Его брат Николай оказался, вообще, талантливым управленцем и тянул за собой Сергея. Переехали в Петербург, где Сергея Илларионовича назначили заведовать товарной частью Царскосельской дороги. Он сотрудничал с профсоюзом Викжель, а после революции, его арестовали по подозрению в саботаже. Дальше Вы знаете. Спасибо, вытащили с того света.
Во время рассказа сам Сергей сидел, поощрительно улыбаясь, он любовался, глядя на любимую жену. Но Максим ясно видел, что его сознание осталось в тюремной камере, где он заглянул в темноту туннеля земного пути, в конце которого света не увидел. Только клубящийся плотный чёрный туман.
Любовь Григорьевна поинтересовалась у Максима, как у человека близкого к власти, о перспективах получить хоть что-нибудь от облигаций, которые были в семье. Ей на свадьбу подарили государственный, с выигрышами, билет на капитал в сто рублей, но на последний купон выплатили два с половиной рубля 1 сентября 1917 года. А потом прекратили отдавать после того, как власть взяли большевики. И на займ 1916 и на займ свободы тоже. Максим ничего конкретного сказать не мог. Это была не его область экспертизы. Он приходил в банки не с купонами, а с пистолетом. Но, зная про планы продавать драгоценности короны, порекомендовал особо не надеяться на обязательства дореволюционных властей.
Подросток Герман решил впечатлить Максима своим сокровищем. Он принёс коробочку голубого цвета, на которой были три герба, напоминавшие Российский и название фирмы «Николай Линденъ», а внутри на тёмно-красной сафьяновой подушечке лежали золотые карманные часы, которые могли отбивать время, если нажать на кнопку сбоку.
– Папа подарил на день рождения. – Гордо сказал Герман, которому в этом месяце исполнилось одиннадцать лет. У него были серьёзные испытующие серые глаза. Паренёк много читал, запоминая всё практически наизусть.
– Я люблю стихи Есенина. – Заявил Герман.
– А я с ним знаком. Сидел рядом, как с тобой сейчас.– Парировал Максим. Он опустил подробности их не простых отношений, но сам факт знакомства с Есениным произвёл на Германа впечатление неизгладимое.
Поиграли в карты, в пьяницу, просто для развлечения, чтобы убить время. Максим сказал, что должен идти. Его уговаривали посидеть ещё, но он встал и настоял, что уже пора.
– Не бойся гостя сидячего, а бойся гостя стоячего. – Пошутил Максим, все рассмеялись и он вышел. Закрыв за ним дверь, всё семейство вздохнуло, как после тяжёлой трудной, но необходимой работы.
У самого Максима эта встреча поселила в голове огромный вопрос. Зачем революция этим хорошим людям? Вопрос, полетал, порхая, как птичка по пространству мозга, наследив изрядно на извилины серого вещества. После прицельного выстрела, которое произвела по непрошенной мысли психологическая защита сознания, растворился в туче текущих забот, не оставив после себя никаких ответов, кроме констатации, что жизнь такая, какая она есть.
Перейти в Начало романа. На следующий или предыдущий отрывок.
Приобрести полный текст романа «Закулиса» в бумажной или электронной формах можно в Blurb и онлайн магазине Ozon.
Авторская версия романа на английском языке “Backstage” доступна на Amazon