Красный террор
Всё к чему прилагал руку Максим, который был другой ипостасью Якова Блюмкина, казалось со стороны накрученным клубком совпадений. Следователю с рациональным складом ума не представлялось бы приличным доложить начальству заговорщицкую версию событий. Трудно принять, что все эти видимо несвязанные между собой происшествия, случайные отношения между лицами, фигурирующими в деле, но очевидная синхронность происходящего, что всё это части одного плана, родившегося в голове молодого человека. Причём, именно того, кто, по всеобщему мнению, находится сейчас где-то далеко, на нелегальном положении, скрываясь после убийства немецкого посла.
Если главный литературный персонаж преступного мира Лондона, профессор Мориарти, был у писателя Конан Дойла придуманным криминальным гением, то Яков Блюмкин был реальным, хотя и неизвестным дирижёром происшествий, которые выруливали историю по тайному фарватеру русла реки времени. Задачи для него ставили старшие товарищи с философскими амбициями изменить мир согласно их фантазий о прогрессе человечества. Сам кукловод хотел играть в жизнь, раз уж так случилось родиться. Играть в исторический процесс было азартнее всего. Ему было интересно дёргать ниточки событий туда или сюда.
Никакой особой, самостоятельной философской концепции или глобальной миссии мессии у него не было в помине. Каждый новый проект был продолжением предшествующих или новым вызовом стратегов истории, таких как Ленин или Троцкий. Можно подумать, что это слишком легковесное отношение к жизни. Это так. Но спросите себя, а что движет Вами? То же самое. Начальник говорит, что делать и вы делаете хорошо или не очень в меру способностей. Отличие одно, Максим играл очень крупными фигурами на доске истории и с непоправимыми последствиями. Так выпало.
Никто, кроме его прямых руководителей на самом верху большевистского правительства, не подозревал, что убийца Мирбаха спокойно живёт в Петрограде. Считалось, что прячется (лучше сказать — в подполье) на Украине. Не до него теперь и так множество неотложных дел. Протрезвев, хотя и не окончательно, от безумной любви к юной великой княгине Наталье Палей, он сейчас намеревался нанести последний, мастерский кровавый мазок на эпическое полотно истории, которое называлась «Обоснование красного террора».
Любовники не виделись уже больше недели. Великая княгиня Ольга Валерианова Палей после ареста мужа переехала на квартиру Марьяши, её дочери от первого брака, Марианны Пистольц. С ней там поселились младшие дочери, Ира и Таша (Наташа). Они взяли с собой из дворца также кастеляншу Петрову, без которой великой княгине пришлось бы стирать и гладить самой, что ещё хуже, чем готовить себе пищу. Квартира располагалась на Театральной Площади рядом с Мариинским театром. Главным преимуществом нового жилья была сама Марианна, которая стала премьерной актрисой только что организованного Большого Драматического Театра Горького. Её репутация борца с самодержавием, из-за более чем обоснованных слухов в участии в убийстве Распутина, была выше любых подозрений. За её квартирой слежки не было совсем. Ещё не была достигнута достаточная насыщенность населения агентами тайной полиции, чтобы приглядывать за всеми без исключения жителями миллионного города. Новая власть диктатуры пролетариата ещё не успела настолько укорениться во всех областях жизни, чтобы следить и за теми, кого считала своими. Прогресс неумолим, и никто не останется без хозяйского глаза, но ещё не в 1918 году, придётся подождать.
– У Марьяны бывают артисты и вообще богема? – Спросил Максим. Они лежали на размётанной постели без последних сил. Надо было пойти и перекусить, но вставать не хотелось. Молодые люди после долгой разлуки довели друг друга до полного изнеможения.
– Ну, да. После спектаклей собираются и отмечают. Как принято.
– Ты хотела убить Урицкого. Есть такой поэт Леонид Каннегисер. У него недавно расстреляли друга по училищу, тоже еврея, Перельцвейга, кажется. Леонид может думать, как и ты, что Урицкий антисемит, позорит евреев. Ему можно подкинуть телефон Урицкого, пусть предложит себя для вербовки, а там и убьёт.
– Он меня боится.
– Правильно делает. Тебя обижать нельзя, тебя можно только любить. А, у него Олечка Арбенина. Ясно, боится в тебя влюбиться. Это я влип по неосторожности, как в засаду попал, а он имел возможность видеть тебя, пока ты росла. Вот и понял опасность, поэт, хоть и военный. От любовных стрел можно скрыться только в объятиях другой женщины, даже фронтовые окопы тут не помогут.
– Значит надо поговорить с Олечкой? Так?
Максим очередной раз поразился её цепкому, никак не менее чем его собственный, изощрённому уму. С ней надо играть только честно, открытыми картами. Иначе переиграет, а ты и не заметишь. Впрочем, уже переиграла. Но в честной игре, входная плата в которую — всё что имеешь. Игра называется — иллюзия смысла жизни.
– Скажи, что увидела листок с номером Урицкого. Что Моисей сам дал твоей маме, когда та к нему ходила за пропуском на свидания к отцу, гражданину Павлу Александровичу Романову. Ты листок увидела, и телефон запомнила. Скажи, что слышала, где не помнишь, что эсеры Урицкого приговорили. Леонид может захотеть всё высказать Урицкому в лицо. Если тот пригласит его, чтобы завербовать, то Лёня может и не удержаться. Я надеюсь.
– Сегодня вечером и скажу. Оля по средам заходит к Марьяне. Почти каждую неделю.
Натали встала с постели и пошла одеваться. Максим, как всегда, был поражён её великосветскими манерами пренебрежения к посторонним взглядам. Для Натальи было совершенно неважно, как она одета или, как сейчас, совершенно голая. Чувство стыда от наготы у неё отсутствовало совершенно. Регулярное участие в домашних спектаклях, которые ставил её старший брат, напрочь избавило её от зажатости непубличных людей, оказавшихся в центре внимания. Фигура Натали Палей была совершенным созданием природы. Всё на месте и ничего лишнего. Если было бы надо охарактеризовать её, одним словом, то подошло бы — пружинка. Или тростинка. Безупречная осанка в любых обстоятельствах. Быстрые, но не суетливые плавные движения без отвлечения от цели действия в каждый конкретный момент. Наблюдать за ней было, как присутствовать на балетном спектакле. Такие тела бывают у тех избранных природой, которые обладают избытком энергии. Они готовы тратить её не считая, сжигая в представлении, которые они дают всем окружающим.
Наталия быстро оделась. Сказала "до свидания" и исчезла за дверью. Уже в который раз Максим задал себе вопрос, кто из них кого завербовал? Ответ был простой. Никто. Оба. Они нашли друг друга. Будут вместе, пока это устроит их обоих, и расстанутся, когда судьба прикажет. А пока случай сделал им обоим подарок. Совершенно незаслуженный по крайней мере в его случае. Подарил праздник неуместный в ужасное, кошмарное время и скоро отберёт. Он уже знал когда. Через месяц ему сопровождать Дзержинского в Швейцарию, а потом устраиваться на легальное положение в Германии. Это будет потом. Сейчас надо организовать Красный террор.
Олечка Арбенина поздно вернулась домой после застолья у Марианны Пистольц. Было далеко за полночь. Она жила рядом в доме у реки Мойка всего в пяти минутах пешком, а потому не очень опасалась возвратиться одна. Как обычно у Марианы было весело опять повстречаться с давно знакомыми людьми, многих из которых она знала интимно близко. Лето кончалось, холодное Петроградское лето. Осень в северной столице ещё хуже, а зима совсем ужас. И ещё вокруг заговоры против новой власти пролетариата и расстрелы подозрительных, замеченных в том, что они не в восторге, что хозяева они уже бывшие. За то, что они недовольны, когда у них всё отбирают. Ладно, пусть бы просто отобрали и сказали так надо. Но должны ещё из себя подобострастные звуки выдавливать, стараться делом новой власти угодить, а иначе - к стенке, контра.
У прелестной Оленьки наклонности были поэтические, один поэт прямо сейчас валялся у неё в постели и сладко похрапывал. Он уже спал. Оленька разделась и тоже забралась под одеяло. Рой мыслей кружился и не давал уснуть. Она было подумала разбудить Леонида всё выложить, но поняла, что это кончится скандалом с разборками: где была, что пила. Нежной и романтической любви не получится. Деликатная девушка отложила разговор на утро. С Леонидом Каннегисером её связывала поэзия. Она любила поэтов, в первую очередь компанию поэтов. Они все такие возвышенные, значительные. Не говорят, а излагают тайное знание. Заслушаешься, как они ищут новые формы. Стихи получаются не всегда совершенные, редко даже просто хорошие, но декламируют они свои рифмы с завываниями, крайне эмоционально.
Лёня поэт очень так себе. Квасной российский патриотизм из него так и прёт. Оленька прекрасно понимала, что он, таким образом, старается компенсировать своё еврейство. Быть патриотичней посконных русаков. Отсюда и лозунговая форма стихов: "Россия. Свобода. Война" и «Керенский, Керенский, Керенский». Фу. Блок тоже похоже писал: "Дом, улица, фонарь, аптека". Тоже, вроде бы, отрывочные слова, символы. Но у Блока магия образов, а у Лёни патриотизм могилой отдаёт. Она заснула. Не просто дорогущая, но и действительно великолепная, с послевкусием мадера, которую она пила у Марианны Пистольц помогла, как успокоительное и одновременно снотворное.
Наутро Олечка поздно вышла к кофе в гостиную. Само кофе уже было не достать, но ритуал выхода к утреннему кофе ещё соблюдался. Лёня сидел за столом и просматривал газеты. Он искал сообщения об очередной партии расстрелянных контрреволюционеров, заметки о которых появлялись с регулярностью летних дождей. Нельзя знать точно, когда прольются, но, что вскорости будут, это точно.
– Я узнала номер Урицкого. – Выпалила она без предисловий. – Ольга Валериановна была у него, пропуск на свидание к мужу получила. Он ужасный человек. Позорит евреев. Страшный урод, карлик кровавый, вампир. Как из сказки. Румпельштильцхен. Жуть.
Леонид Каннегисер планов строить не умел и не хотел. Оправдывал себя тем, что поэт и чувствует всё правильно. Действовал спонтанно, как в данный момент приказывали чувства. Сам своими эмоциями управлять даже и не пытался. Боялся, что это убьёт его поэтический дар. После расстрела друга по Михайловскому артиллерийскому училищу испугался теперь за себя. Стал прятаться у знакомых. У Арбениной было тоже опасно. Если бы его искали на деле, то к ней заглянули бы в первую очередь после опроса друзей. Чекистам было не до него. У них был свой порядок, до Леонида они, конечно, добрались бы, но позже.
– Да? И какой? - Спросил он, сам не зная зачем. Она ответила.
Леониду пришла хулиганская мысль позвонить Урицкому и спросить, за что? Просто услышать голос и сказать в ответ. Сделать зло конкретным, а не абстракцией.
– Такой простой. Легко запомнить. Пойду-ка, прокачусь.
Леонид катался по городу на велосипеде, который достался ему после того, как во время октябрьского бунта 1917 года все снаряжение Михайловского училища было брошено без присмотра. Он к тому времени уже умел кататься на велосипеде, увидел брошенный самокатчиками, сел и уехал. Сейчас он ехал к центру, проезжая неподалёку от ГлавПочтамта. Мысль позвонить Урицкому из публичного телефонного аппарата показалась удачной. Позвонит и скажет всё. Что всё, додумывать не стал.
– Председатель Петроградского ЧК у аппарата.
– Урицкий?
– Да. По какому вопросу?
– Заговор в Михайловском артиллерийском училище.
– Мы всех уже расстреляли.
– Не всех. Я могу показать, кого не арестовали.
– Приходите завтра рано утром к Генеральному штабу на Дворцовой площади. В девять. Я предупрежу швейцара, чтобы разрешил подождать. Спросите Борецкого. – Урицкий, не дожидаясь ответа, положил трубку телефона. С юнкерами Михайловского училища действительно мог быть недосмотр. Расстреляли пока только малую долю. Интересно, что скажет этот, по голосу из интеллигентов. Какую песню запоёт завтра. Все они поют, когда пальчиком погрозишь. Знают, что после ничего не будет. Вот и стараются напоследок выложить всё. Думают, что пока говорят, ещё нужны живыми, ещё не раздавят, как букашек. Ещё несколько минут, а всё жизнь. Урицкий усмехнулся от гордого самодовольства обладателя тайного знания, которое доступно только садистам-палачам.
Леонид ждал Урицкого уже два долгих часа. Швейцар не выказывал признаков удивления, что Урицкий опаздывает. Это был его фирменный стиль унижения всех окружающих. Он отыгрывался за свой карликовый рост, мерзкое лицо, уродливую фигуру. Думаете, что лучше меня. Думайте, что хотите, а я заставлю унижаться передо мной. Перед, таким как я это ещё обидней, чем перед красавцем каким, киношным. Потерпите, пока жить позволяю.
Урицкий стремительно ворвался в открытую швейцаром дверь. Посмотрел на Канегиссера.
– А... С доносом на юнкеров? Помню.
Этих слов, "с доносом", уже и без того взбешённый невыносимо долгим ожиданием, Леонид стерпеть уже не мог. Вытащил револьвер и выстрелил прямо в лицо урода. Пуля попала в левый глаз.
Леонид выбежал на Дворцовую площадь, вскочил на велосипед. Револьвер всё ещё в руке. Руль скачет из стороны в сторону на булыжниках брусчатки. Он направляется на Миллионную улицу, чисто инстинктивно двигаясь в сторону английского посольства. Там он, может быть, сумеет попросить убежища. Но за ним, одиноким велосипедистом, уже устремился автомобиль чекистов. Леонид бросил велосипед и нырнул в подъезд дома, надеясь, что тот проходной и удастся скрыться по Дворцовой набережной. На его беду по набережной проходил другой, регулярный патруль. Не получилось. Бросился назад и был схвачен.
После тщетных попыток получить от Канегиссера хоть какую-то информацию о заговоре, его расстреляли. Оленьку Арбенину он ни разу не упомянул, как источник, откуда получил номер Урицкого. Следователи больше заботились, чтобы ему было больно, чем о получении правдивой информации, которая была излишней. Всё равно, все, кто как-то был с ним связан, будут расстреляны. Или отпущены. Но отпускали тех, кто мог быть полезен или заплатил за отсрочку. Их арестовывали и допрашивали потом уже другие следователи, и когда не везло, либо кончались деньги на взятки, расстреливали уже и этих, откупившихся.
Олечки не было в записной книжке Леонида. Он убрал страницу с её именем, сразу после того, как поселился у неё, не просто выдрав, а аккуратно вытащил и соответствующий листок в конце тетради, не оставив никаких следов. Убрал и следующую страницу, чтобы не нашли по продавленному карандашом отпечатку записи. Леонид не хотел подвергать опасности свою подругу, хоть и знал, что она его не любит. Всё равно, именно она подарила ему самые значительные моменты короткой молодой жизни. Он это осознавал также. За добро надо платить. Это был самый правильный поступок в короткой жизни Леонида Канегиссера.
Перейти в Начало романа. На следующий или предыдущий отрывок.
Приобрести полный текст романа «Закулиса» в бумажной или электронной формах можно в Blurb и онлайн магазине Ozon.
Авторская версия романа на английском языке “Backstage” доступна на Amazon