— Не кольцо ты утопила, душу свою потопила. А без души тебе три дороги: тюрьма, петля или чужая люлька.
Анна стояла в институтском коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, и эти слова пульсировали в её голове, как открытая рана. Она повторила их про себя ещё раз, потом ещё, пытаясь понять, откуда они взялись, почему они звучат так, будто были написаны на её сердце много лет назад и только сейчас проявились, как невидимые чернила на огне.
— Анна Сергеевна, с вами всё в порядке?
Голос прозвучал совсем рядом, и Анна вздрогнула. Перед ней стояла лаборантка — молоденькая девушка в очках, которая всегда смотрела на Анну с каким-то жалостливым любопытством, как смотрят на бездомную кошку, которая иногда забегает в тёплый подъезд.
— Да, всё хорошо, — ответила Анна и, не добавив больше ни слова, быстро пошла к выходу.
Она спустилась по лестнице, прошла через вестибюль, где вахтёрша, тётя Галя, проводила её долгим взглядом, и вышла на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, заставив зажмуриться. Анна постояла секунду, давая глазам привыкнуть к серому дневному свету, и двинулась в сторону остановки.
Но идти домой она не хотела. Она вообще не хотела туда возвращаться — в эту квартиру с трещиной на потолке, с вечно пьяным мужем, с запахом жареной картошки и дешёвого табака, который въелся в шторы так глубоко, что никакая стирка не могла его вывести. Анна повернула в противоположную сторону и пошла к набережной.
Город просыпался медленно, как старик с больными суставами. По улицам ползли машины, люди спешили на работу, пряча лица в воротники, и никто не смотрел друг на друга. Анна любила это в своём городе — анонимность, возможность раствориться в толпе, стать никем, тенью, которую никто не замечает. Сегодня эта анонимность казалась ей спасением.
Она вышла к набережной и остановилась. Река была здесь шире, чем у моста, с которого она вчера бросила кольцо. Вода казалась почти чёрной, тяжёлой, и по ней медленно плыли маслянистые разводы, оставленные прошедшим на прошлой неделе танкером. Анна смотрела на воду и думала о словах цыганки.
— Тюрьма, петля или чужая люлька.
Что это значит? Что такое «чужая люлька»? Чужой ребёнок? Чужая жизнь? Анна перебирала варианты, но ни один не казался ей правильным. Она не была преступницей, чтобы попасть в тюрьму. Она не была самоубийцей, чтобы наложить на себя руки. А чужих детей у неё не было и не могло быть — у неё вообще не было детей, хотя Игорь постоянно твердил, что пора, что все уже обзавелись потомством, а они всё тянут, и что женщина без ребёнка — это не женщина, а так, пустое место.
— Пустое место, — повторила Анна вслух, и её голос растворился в утреннем воздухе, не оставив следа.
Она достала из сумки телефон. На экране было пятнадцать пропущенных от Игоря и два сообщения. Первое: «Ты где шляешься?» Второе, отправленное через десять минут: «Я в полицию позвоню, если не придешь». Анна усмехнулась и убрала телефон. Пусть звонит. Пусть делает что хочет. Ей всё равно.
Она пошла вдоль набережной, и ноги сами принесли её к тому самому мосту, где вчера вечером она стояла с кольцом в руке. Днём мост выглядел иначе — не таким страшным, не таким значительным. Простая деревянная конструкция, перекинутая через реку, с прогнившими перилами и облупившейся краской. Анна остановилась на том самом месте, где стояла вчера, и посмотрела вниз.
— Ты что тут делаешь?
Голос был резким, незнакомым, и Анна обернулась. На другом конце моста стояла женщина — невысокая, коренастая, в длинном тёмном пальто и вязаной шапке, надвинутой на самые брови. Анна не узнала её, но женщина, казалось, знала её.
— Я Вас знаю? — спросила Анна.
Женщина подошла ближе, и Анна увидела её лицо — обычное, неприметное, с мелкими морщинками вокруг глаз и тонкими, поджатыми губами. Лет пятидесяти, не больше.
— Не знаешь, — ответила женщина, и в её голосе прозвучало что-то странное — то ли насмешка, то ли сочувствие. — А я тебя знаю. Ты жена Игоря Кравцова.
Анна напряглась.
— Откуда вы меня знаете?
— Мы на одном заводе работаем, — женщина достала из кармана пачку дешёвых сигарет, закурила, выпустив струю дыма в холодное небо. — Я в бухгалтерии, он в цехе. Игорь ваш вчера всем рассказал, что жена его бросила и кольцо обручальное украла.
— Я не крала, — резко сказала Анна. — Я его выбросила.
Женщина посмотрела на реку, потом снова на Анну, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Выбросила, значит, — она сделала глубокую затяжку. — Правильно сделала. Я бы тоже выбросила, если бы было что выбрасывать.
Анна молчала, не зная, что ответить. Женщина смотрела на неё, и в этом взгляде не было осуждения, только усталая, горькая мудрость человека, который прожил на этом заводе и в этом городе слишком много лет.
— Слушай, — сказала женщина, выбрасывая окурок в реку. — Ты не думай, я не к тебе с расспросами. Просто шла мимо, увидела тебя. Игорь наш — он мужик тяжёлый. Все в цехе знают. Но ты держись, ладно? Не давай ему себя сломать.
— Я уже сломана, — тихо сказала Анна.
Женщина покачала головой.
— Сломанные так не выглядят, — сказала она. — Сломанные сидят дома и плачут в подушку. А ты стоишь на мосту, с которого кольцо выбросила. Это не сломанная. Это та, которая собирается что-то сделать.
Она развернулась и пошла прочь, оставив Анну одну на мосту. Анна смотрела ей вслед, и слова женщины — «которая собирается что-то сделать» — застряли в голове, перемешавшись со словами цыганки.
— Что я собираюсь сделать? — спросила она себя, но ответа не было.
Телефон завибрировал снова. Игорь. Анна сбросила вызов и, не глядя на экран, набрала номер своей матери. Гудки шли долго, и Анна уже хотела сбросить, когда на том конце провода раздался усталый, простуженный голос.
— Алло?
— Мама, это я.
— Аня? Что случилось? Ты чего звонишь в такую рань?
— Мама, я кольцо выбросила, — сказала Анна, и эти слова, произнесённые вслух, прозвучали странно, будто она признавалась в преступлении.
В трубке повисло молчание. Анна слышала, как мать дышит, и этот звук казался ей громче, чем шум реки и гул города.
— Зачем? — Наконец спросила мать, и в её голосе не было удивления, только усталость.
— Потому что я больше так не могу, — Анна почувствовала, как горло сжимается, но слёз не было. — Мама, я не могу с ним жить. Он меня убивает. Каждый день, каждый разговор, каждое молчание — всё меня убивает.
— Ань, ты чего? — Голос матери стал встревоженным. — Он тебя бьёт?
— Не бьёт. Но это не важно. Он меня просто... нет меня. Понимаешь? Я стала пустой. Я смотрю на себя в зеркало и не вижу никого.
— Ты преувеличиваешь, — сказала мать, и Анна услышала в её голосе знакомые нотки — те самые, которые всегда появлялись, когда речь заходила о трудностях. — Все семьи так живут. Вот мы с твоим отцом...
— Мама, — перебила Анна. — Вы с отцом развелись. Потому что он пил и бил тебя.
— Это было давно, — голос матери стал тише. — И потом, у нас ты была. А у вас с Игорем детей нет. Может, оно и к лучшему.
— Что значит к лучшему?
— А то и значит, — мать закашлялась, и Анна услышала, как она открывает окно, впуская в комнату холодный воздух. — Если нет детей, и разойтись проще. Собрала вещи и ушла. А кольцо... ну выбросила и выбросила. Не в нём счастье.
Анна молчала, переваривая услышанное. Её мать, которая всегда твердила, что семья — это святое, что нужно терпеть, что все живут не в раю, вдруг говорила о разводе как о чём-то возможном.
— Ты что, заболела? — Спросила Анна. — Ты же всегда была за то, чтобы я оставалась.
— Заболела, — ответила мать, и в её голосе прозвучала горькая усмешка. — Рак у меня, дочка. Третья стадия. Сказали, может, год, может, два. Так что мне теперь на всё наплевать. Живи, как хочешь, Аня. Живи для себя, пока есть время.
Анна замерла. Мир вокруг неё перестал существовать. Не стало реки, не стало моста, не стало серого города. Остался только голос матери, говоривший о смерти так буднично, как говорят о погоде или о ценах в магазине.
— Мама, — прошептала Анна. — Мама, почему ты мне не сказала?
— А что бы изменилось? — Мать вздохнула. — Ты бы приехала, смотрела на меня жалостливыми глазами, я бы смотрела на тебя жалостливыми глазами. Никому от этого легче не стало бы.
— Я сейчас приеду, — сказала Анна, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, живое, то самое, что она считала мёртвым.
— Не надо, — резко сказала мать. — Я в больницу ложусь сегодня, на химию. Там не пускают. Приезжай через неделю, когда выпишут.
— Но...
— Аня, — голос матери стал твёрдым, тем самым голосом, который Анна помнила с детства, когда мать говорила: «Сделай уроки, потом пойдёшь гулять». — Ты сначала с Игорем разберись. А потом приезжай. Нечего тебе с ним рядом оставаться. Пустой человек — он опасный. У него руки чешутся что-нибудь сломать. А сломать проще всего того, кто слабее.
— Мама...
— Всё, дочка, — мать снова закашлялась. — Мне пора. Перезвоню, как выпишут. А ты... ты не бойся. Свобода — она страшная только сначала. А потом привыкаешь.
Трубка замолчала. Анна опустила руку с телефоном и долго стояла, глядя на чёрную воду. Слова матери смешались со словами цыганки, и из этого горького коктейля родилось одно-единственное чувство — злость. Злость на Игоря, который сделал её пустой. Злость на себя, которая позволила этому случиться. Злость на время, которое уходит, на жизнь, которая проходит мимо, пока она стоит на мосту и смотрит в воду.
Она резко развернулась и пошла домой. Не потому, что хотела вернуться, а потому, что нужно было забрать документы. Паспорт, диплом, трудовую книжку — всё, что могло понадобиться, чтобы начать новую жизнь. Жизнь без Игоря. Без кольца. Без всего, что делало её пустой.
Квартира встретила её тишиной. Игорь, конечно, был на работе, и Анна могла спокойно собрать вещи. Она прошла в спальню, открыла старый шифоньер, начала выкладывать на кровать свои немногочисленные вещи. Два платья, три кофты, джинсы, юбка, несколько футболок — вот и всё её богатство. Она складывала их в спортивную сумку, и каждое движение давалось ей с трудом, будто она не вещи собирала, а сбрасывала с себя шкуру, которая приросла к телу за семь лет.
— Ты что делаешь?
Анна вздрогнула и обернулась. В дверях спальни стоял Игорь. Он был в рабочей робе, испачканной маслом, с лицом, серым от усталости, но глаза его горели — тем самым нехорошим огнём, который Анна научилась распознавать с первого года их брака.
— Ты почему не на работе? — Спросила Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Спросил у начальника отгул, — Игорь шагнул в комнату, и Анна инстинктивно отступила к кровати. — Дома разобраться надо. Жена, говорю, вещи собирает. Начальник понял, отпустил.
— Я не жена тебе больше, — сказала Анна, и эти слова, которые она так долго носила в себе, вылетели наружу легко, без боли.
Игорь остановился. Он смотрел на неё, и в его глазах удивление смешивалось с яростью.
— Это что, шутки такие?
— Никаких шуток, — Анна взяла сумку и пошла к выходу, но Игорь загородил проход. — Пусти.
— Не пущу, — Он схватил её за плечо, и пальцы впились в кожу так сильно, что Анна поморщилась. — Ты куда собралась? К кому? К этому своему из института?
— Нет у меня никого из института, — Анна попыталась вырваться, но хватка была железной. — Пусти, больно.
— Больно ей, — Игорь засмеялся, и смех был злым, пьяным, хотя пить он сегодня ещё не успел. — А мне не больно? Семь лет вместе, а она вещи собирает, как воровка, пока муж на работе горбатится!
— Я не воровка, — Анна перестала вырываться и посмотрела мужу прямо в глаза. — А ты... ты меня убил, Игорь. Понимаешь? Ты убил во мне всё, что было живое. И я не хочу больше с тобой жить. Ни дня. Ни часа.
— Убил? — Игорь отпустил её плечо и отступил на шаг. Его лицо вдруг стало растерянным, почти детским. — Аня, ты чего? Я же... я же тебя люблю.
— Любишь? — Анна усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Игорь вздрогнул. — Ты меня никогда не любил. Ты любил, чтобы кто-то был рядом. Чтобы суп варил, чтобы бельё стирал, чтобы на тебя можно было орать, когда начальник на работе наорет. Любовь — это не это.
— А что же это? — Голос Игоря сорвался на крик. — Ты думаешь, ты лучше меня? Думаешь, найдёшь кого-то, кто будет тебя на руках носить? Да никто тебе не нужен, поняла? Ты никто! Ты без меня вообще никто!
— Может быть, — спокойно сказала Анна. — Но я хочу быть никем одна. Без тебя.
Она попыталась обойти его, но Игорь снова схватил её, на этот раз за обе руки, и прижал к стене. Анна ударилась затылком о штукатурку, и перед глазами поплыли круги.
— Не пущу, — прошипел Игорь, и его лицо было совсем близко, перекошенное злобой. — Ты моя жена. Ты меня в ЗАГСе замуж брала. И никуда ты не уйдёшь.
— Пусти, — Анна дёрнулась, но Игорь был сильнее. — Пусти, я сказала!
— Нет!
— Тогда я вызову полицию, — сказала Анна, и в её голосе прозвучала такая решимость, что Игорь на секунду ослабил хватку.
— Полицию? — Он отступил, и Анна наконец смогла вздохнуть полной грудью. — Ты меня в полицию сдашь? Меня? Который тебе...
— Который мне что? — перебила Анна. — Который мне сломал жизнь? Который из меня пустое место сделал? Игорь, посмотри на себя. Посмотри на нас. Что осталось? Квартира, в которой течь всё? Водка по вечерам? Скандалы? Где любовь, Игорь? Где она?
Игорь молчал. Он стоял посреди комнаты, опустив руки, и в его позе не было уже той агрессии, которая была минуту назад. Он выглядел просто уставшим, потерянным мужчиной, который не понимает, как всё пошло не так.
— Аня, — сказал он тихо. — Давай поговорим.
— Мы уже семь лет говорим, — Анна взяла сумку и направилась к выходу. — Хватит.
— А кольцо? — вдруг спросил Игорь, и в его голосе прозвучало что-то жалкое, почти умоляющее. — Ты его правда выбросила?
Анна остановилась у двери и обернулась.
— Правда.
— Зачем? — Он смотрел на неё, и Анна увидела, что глаза у него влажные. — Зачем ты так?
— Потому что я хотела убить что-то, что нас связывает, — сказала Анна. — Но теперь я понимаю, что нас ничего не связывало. Кольцо — это просто металл. А я... я живая, Игорь. Или хочу быть живой.
Она вышла в коридор, надела пальто, сунула ноги в сапоги. Игорь не выходил из спальни, и Анна слышала только его тяжёлое дыхание и тихий, сдавленный звук, похожий на всхлип.
Она открыла входную дверь и шагнула на лестничную клетку. В этот момент из квартиры напротив вышла соседка, тётя Зина, женщина лет шестидесяти с вечно недовольным лицом.
— Аня? Ты чего с сумкой? — спросила она, и в её голосе было любопытство, граничащее со злорадством.
— Ухожу, тётя Зина, — сказала Анна, закрывая дверь.
— От Игоря, что ли?
— От Игоря.
Тётя Зина покачала головой и вздохнула.
— И правильно, — сказала она, и Анна удивлённо подняла брови. — Мужик он нехороший. Я давно это поняла. Когда вы только въехали, я думала — ничего, притрётся. А он всё хуже и хуже. Крики эти, ругань... Я через стенку всё слышу, Аня. Дочка моя, Маринка, боялась у вас на этаже оставаться, когда к нам приезжала.
— Почему же вы ничего не говорили? — Спросила Анна.
— А что говорить? — Тётя Зина вздохнула. — Сама должна была понять. А теперь вот поняла. Молодец. Иди, Аня, иди. Не оглядывайся.
Анна кивнула и пошла вниз по лестнице. На площадке второго этажа она остановилась, прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, но внутри было странное, непривычное чувство — лёгкость. Будто она сбросила с плеч груз, который тащила годами, и теперь может идти дальше, не сгибаясь.
Она вышла из подъезда и вдохнула холодный воздух полной грудью. Небо было серым, низким, накрапывал мелкий дождь, смешанный со снегом, но Анне казалось, что она видит солнце.
Телефон снова завибрировал. Игорь. Анна посмотрела на экран, подумала секунду и нажала «отбой». Потом достала сим-карту, разломила её пополам и выбросила в урну.
— Свобода, — сказала она вслух, и слово показалось ей непривычным, почти пугающим.
Она пошла к остановке, чтобы ехать на вокзал. Мать сказала — через неделю, но Анна решила, что не будет ждать. Она поедет сейчас, сегодня, увидит мать, скажет ей всё, что не успела сказать за эти годы. А потом... потом что-нибудь придумает.
В автобусе было тепло и людно. Анна села у окна, поставила сумку на колени и смотрела на проплывающие мимо улицы. Вот её школа, где она училась десять лет, вот парк, где они гуляли с подружками, вот магазин, где они покупали продукты на первые совместные деньги. Город проходил мимо, и Анна чувствовала, как он отпускает её, как нити, связывающие её с этим местом, рвутся одна за другой.
На вокзале она купила билет на ближайший поезд до областного центра, где жила её мать. До отправления оставалось два часа, и Анна пошла в кафе, чтобы выпить кофе и согреться.
Кафе было маленьким, с дешёвой пластиковой мебелью и вечно недовольными официантками. Анна заказала кофе и села за столик у окна. Она смотрела на вокзальную площадь, на людей, которые спешили по своим делам, и думала о том, что через два часа она сядет в поезд, а через шесть будет дома. У мамы. Там, где её ждут.
— Можно присесть?
Анна подняла глаза. Перед ней стояла женщина — невысокая, полноватая, с ярко-рыжими волосами, собранными в пучок. На ней было дешёвое, но яркое пальто, и в руках она держала такой же пластиковый стаканчик с кофе.
— Да, пожалуйста, — сказала Анна, и женщина села напротив.
— Тоже ждёте поезд? — спросила она, и её голос был звонким, говорливым.
— Да, — Анна сделала глоток кофе. — До областного.
— А я до Москвы, — женщина вздохнула. — К дочке. Внуков навестить. А вы... вы как будто нездешняя.
— Как это?
— Ну, — женщина замялась. — Выглядите так, будто ушли откуда-то. Извините, если что не так.
Анна усмехнулась.
— Вы правы. Я ушла.
— От мужа? — Женщина посмотрела на её безымянный палец, где всё ещё была заметна бледная полоска. — Извините, я не хотела...
— Ничего, — Анна поставила стакан. — Да, от мужа. Сегодня ушла.
— И правильно сделали, — женщина наклонилась ближе. — Я сама через это прошла. Двадцать лет с алкашом прожила. Думала — дети, куда я пойду. А потом поняла — если не уйду, они без матери останутся. Ушла. И ни разу не пожалела.
Анна смотрела на женщину и чувствовала, как её слова ложатся на душу теплом, согревая что-то внутри.
— А как Вы решились? — Спросила она. — На что?
— На жизнь, — просто ответила женщина. — Понимаете, мы так привыкаем к боли, что перестаём её замечать. Нам кажется, что так и надо. Что все так живут. А это неправда. Есть другая жизнь. И в ней не больно. И когда ты это понимаешь, уйти становится легко. Страшно, но легко.
Анна кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок.
— Мне сегодня приснилась цыганка, — сказала она, и сама удивилась тому, что говорит это незнакомому человеку. — Она сказала, что я душу свою утопила. И что мне три дороги: тюрьма, петля или чужая люлька.
Женщина помолчала, глядя на Анну с непонятным выражением.
— А Вы верите в сны? — Спросила она.
— Не знаю, — призналась Анна. — Раньше не верила. А теперь...
— Теперь всё может быть, — женщина допила кофе и встала. — Я Вам вот что скажу, милая. Сны — это наше подсознание. Оно нам говорит то, что мы сами от себя прячем. Может, эта цыганка — не цыганка вовсе. Может, это вы сами себе говорите, что вам нужно выбрать. А выбор — он всегда есть. Даже когда кажется, что его нет.
Она взяла свою сумку и направилась к выходу, но на полпути остановилась и обернулась.
— И знаете что? — сказала она. — Чужая люлька — это не всегда чужой ребёнок. Иногда это чужая жизнь. Та, которая не ваша, но в которую вы можете войти, если захотите. Подумайте об этом.
Анна смотрела, как женщина выходит из кафе, и её слова звенели в голове, переплетаясь со словами цыганки и словами матери.
— Чужая жизнь, — прошептала Анна. — Та, которая не моя.
Она сидела в кафе до самого отправления, глядя на вокзальную суету, и думала о том, что её жизнь только начинается. Или заканчивается. Она ещё не знала.
В поезде она нашла своё место, поставила сумку на верхнюю полку и села у окна. Вагон был старым, с ободранной обшивкой и запахом мазута, но Анне казалось, что она едет в другом вагоне — чистом, светлом, который везёт её в новую жизнь.
Поезд тронулся, и город поплыл за окном, медленно, нехотя отпуская её. Дома, заводские трубы, серые улицы — всё это становилось всё меньше, всё дальше, пока не исчезло за горизонтом.
Анна достала из сумки тетрадь и ручку. Она открыла страницу, где утром написала: «Не кольцо ты утопила, душу свою потопила», и ниже, новым, твёрдым почерком, написала:
«Я не утопила свою душу. Я утопила свою боль. А душу я забрала с собой. И я ей ещё пригожусь».
Она закрыла тетрадь и посмотрела в окно. За окном уже стемнело, и в чёрном стекле отражалось её лицо — бледное, уставшее, но с глазами, в которых что-то зажглось. Маленький, слабый огонёк, который она считала погасшим навсегда.
Анна закрыла глаза и провалилась в сон, не заметив, как это произошло.
Ей снова снилась река, но теперь это была не чёрная, маслянистая река её города, а быстрая, холодная, горная река, которая неслась по камням, разбиваясь на миллионы брызг. Анна стояла на берегу, и вода обдавала её лицо свежестью, и этот холод был не страшным, а живым, бодрящим.
— Здравствуй, касатка.
Анна обернулась. Цыганка стояла на том же месте, что и в прошлый раз — на песке, босая, в своём тёмном платье, расшитом блёстками. Но теперь её лицо не казалось Анне страшным. В нём была только мудрость и тихая печаль.
— Здравствуйте, — сказала Анна, и её голос не дрожал.
— Ты ушла, — сказала цыганка, и это был не вопрос.
— Ушла.
— А кольцо?
— В реке, — Анна посмотрела на воду, которая бурлила и пенилась. — И я не жалею.
Цыганка улыбнулась, и в её улыбке Анна увидела что-то материнское, тёплое, то, чего ей так не хватало в последние годы.
— А слова мои помнишь?
— Помню, — Анна шагнула вперёд, и холодная вода коснулась её босых ступней. — Тюрьма, петля или чужая люлька. Но я не боюсь этих слов.
— И правильно, — цыганка подошла к ней, и Анна почувствовала тот же запах полыни и сырости. — Потому что это не проклятие, касатка. Это выбор.
— Выбор?
— Да, — цыганка взяла её за руку, и её ладонь была тёплой, несмотря на холодную воду. — Тюрьма — это твоя жизнь, в которой ты была. Петля — это та жизнь, в которой ты могла бы остаться и задохнуться. А чужая люлька...
Она замолчала, и Анна ждала, чувствуя, как сердце бьётся в унисон с бегущей водой.
— Чужая люлька — это твоя новая жизнь, — сказала цыганка. — Та, которая не твоя по праву, но которую ты можешь взять, если осмелишься. Там, куда ты едешь, тебя ждёт не только мать. Там тебя ждёт выбор, который изменит всё.
— Какой выбор? — спросила Анна, но цыганка уже отступала, и её фигура таяла в белом тумане, поднимавшемся над рекой.
— Увидишь, — донёсся её голос, и Анна проснулась.
Поезд мерно стучал колёсами, за окном была ночь, и в тёмном стекле отражалась её улыбка.
— Увижу, — сказала она сама себе и закрыла глаза, чтобы досмотреть сон до конца
Продолжение здесь:
Начало истории здесь:
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)