— Если ты сейчас это сделаешь, обратного пути не будет.
Анна замерла на ветхом деревянном мосту, перекинутом через грязно-серую реку, и её собственный голос, прозвучавший где-то глубоко внутри черепа, показался чужим, будто принадлежал не ей, а той прежней Анне — той, которая ещё год назад верила в обещания, поправляла скатерть на столе перед приходом свекрови и улыбалась, глядя на тусклый блеск золотого ободка на безымянном пальце.
Морозный ноябрьский ветер бил в лицо, заставляя слёзы наворачиваться на глаза, но Анна знала — это не слёзы. Это просто ветер. Она уже давно разучилась плакать. Последний раз она позволила себе эту роскошь три месяца назад, когда Игорь в очередной раз вернулся с завода пьяный и разбил зеркало в прихожей — то самое зеркало, которое они выбирали вместе, когда только въехали в эту трёхкомнатную квартиру, казавшуюся тогда дворцом, а теперь напоминавшую клетку с облезлыми обоями и вечно текущим краном на кухне.
Кольцо лежало на правой ладони. Анна смотрела на него, и в этом взгляде не было ничего, кроме пустоты. Металл успел остыть на морозе и теперь казался не золотым, а каким-то серым, мёртвым, как вода внизу. Она повернула кольцо к тусклому фонарному свету, и на мгновение показалась гравировка, выведенная ювелирным почерком внутри: «Спаси и сохрани».
— Спаси и сохрани, — прошептала Анна одними губами и усмехнулась. От чего спасать? От кого сохранить? От самой себя? От той жизни, которую она сама же выбрала в девятнадцать лет, когда сбежала из родительского дома, где вечно пахло лекарствами и ссорами, в объятия высокого парня с завода, обещавшего ей небо в алмазах и кучу детей?
Небо в алмазах обернулось однушкой на съёмной квартире, а потом, когда умерла свекровь, они получили эту трёхкомнатную, но вместо счастья в неё въехали долги, скандалы и чувство, что стены сжимаются каждую минуту.
Анна сжала кольцо в кулаке, и острые края гравировки впились в кожу. Боль была приятной. Настоящей. Не той тупой, ноющей, которая поселилась в груди уже так давно, что казалась частью тела, как рука или нога.
Внизу медленно текла река. В детстве Анна купалась здесь с подружками, вода тогда была чище, а берега — песчаными. Теперь река превратилась в маслянисто-чёрную жижу, которая пахла мазутом и химикатами с завода, расположенного в трёх километрах выше по течению. Именно там работал Игорь. Именно там, в цехе номер пять, он проводил по двенадцать часов, чтобы приносить домой тридцать тысяч рублей и чувство собственной ничтожности, которое он каждый вечер вымещал на жене.
— Если ты сейчас это сделаешь, обратного пути не будет, — повторила Анна громче, и голос сорвался, превратившись в хрип.
Она разжала пальцы.
Кольцо мелькнуло в тусклом свете фонаря, кувыркнулось в воздухе, и на какую-то долю секунды Анне показалось, что оно зависло, не желая падать, но гравитация оказалась сильнее. Металлическая монетка ударилась о поверхность воды, издав тихий, почти неслышный всплеск, и чёрная гладь сомкнулась над ним, не оставив даже кругов.
Анна выдохнула. Воздух вышел из лёгких с таким звуком, будто внутри лопнул какой-то давно натянутый канат. Она оперлась руками о ржавые перила моста и посмотрела вниз, туда, где кольцо медленно погружалось в илистое дно, где его никогда, ни при каких обстоятельствах не смогут найти. Даже если бы она захотела вернуть его — а она не хотела, — даже если бы Игорь заставил её нырять в эту ледяную, вонючую воду, кольца больше не существовало. Оно ушло в реку, как уходят в небытие годы, надежды и те жалкие крохи любви, которые когда-то связывали двух людей.
Ветер стал сильнее. Анна подняла воротник пальто — старого, драпового, с вытертыми локтями, которое она носила уже четвёртую зиму, потому что на новое не было денег, а если деньги и появлялись, Игорь находил им лучшее применение: то запчасти для своего старого «Москвича», который всё равно не заводился, то новый инструмент для гаража, где он пропадал сутками, то, конечно, водка. Водка всегда была в приоритете.
Она посмотрела на часы — дешёвый китайский циферблат на тонком ремешке, купленный на рынке год назад. Половина одиннадцатого. Она ушла из дома в восемь, сказав Игорю, что идёт в аптеку. На самом деле аптека была закрыта, как и все магазины в этом районе после девяти, но Анне нужно было пройтись. Нужно было сделать то, что она сделала. Нужно было почувствовать, что у неё ещё осталась воля, пусть даже эта воля выразилась в том, чтобы выбросить в реку единственную дорогую вещь, которая у неё была.
Дорогую? Анна усмехнулась. Кольцо стоило восемь тысяч рублей в 2015 году, когда они с Игорем пришли в ювелирный салон на проспекте Ленина. Восемь тысяч — смешные деньги для кого-то, но для них тогда это был почти двухмесячный бюджет. Игорь копил полгода, отказывая себе в сигаретах, работая в сверхурочные, и Анна помнит, как он протянул ей бархатную коробочку, глядя в пол, потому что стеснялся своих мозолистых рук и старой футболки.
— На, бери, — сказал он тогда, и в его голосе было что-то детское, беззащитное. — Чтобы всё как у людей.
Как у людей. Анна тогда расплакалась, и это были слёзы счастья. Она надела кольцо, и оно было ей великовато, потому что пальцы у Анны тонкие, а кольцо подбиралось на глаз, без примерки, чтобы не сглазить, как велела продавщица. Потом они пошли в ЗАГС, подали заявление, а через месяц расписались в тесном зале с облупленной лепниной, и свидетельница, подруга Анны Светка, плакала от умиления, когда они обменивались кольцами.
Анна снова посмотрела на свою руку. Безымянный палец был белым, на нём осталась бледная полоска — след от кольца, который, наверное, не сойдёт ещё несколько недель. Она потёрла палец большим пальцем, пытаясь стереть эту отметину, но кожа только покраснела, а полоска осталась.
— Не сотрёшь, — сказала она себе и оттолкнулась от перил.
Обратный путь занял двадцать минут. Анна шла медленно, специально растягивая время, чтобы войти в дом, когда Игорь уже, возможно, уснёт или хотя бы успокоится после того скандала, который случился перед её уходом. Скандал был обычным, бытовым, как десятки других, но сегодня Анна чувствовала, что внутри что-то сломалось окончательно.
Она вспомнила, как всё началось. Игорь пришёл с завода злой — на смене сломался станок, и начальник цеха срезал с них премию за простой, хотя они, рабочие, были не виноваты. Игорь принёс домой свою злость, как приносят грязные ботинки с улицы, и сразу же начал искать, к чему бы придраться.
— Суп остывший, — сказал он, заходя на кухню и заглядывая в кастрюлю.
— Я разогрею, — тихо ответила Анна, хотя суп был сварен сегодня утром и стоял в холодильнике, а она только что достала его, чтобы поставить на плиту.
— Разогреешь, — передразнил Игорь. — А сама где была?
— В магазин ходила.
— В магазин? — Он прищурился, и Анна увидела в его глазах то самое выражение, которое предвещало скандал. — А где кольцо?
Анна инстинктивно спрятала руку за спину, и этот жест выдал её с головой.
— Сняла, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — На кухне мыть посуду, чтобы не испортить.
— На кухне? — Игорь шагнул к ней, и Анна отступила к плите, упёршись спиной в холодную эмаль. — А ну, покажи руки.
Она протянула руки, и Игорь схватил её за запястье, вывернув ладонь вверх. Безымянный палец был пуст, и на нём красовалась та самая бледная полоска, которую Анна сейчас терла на мосту.
— Где кольцо? — Спросил он, и его голос стал тихим, а это было страшнее крика.
— Сказала же, в ванной, на полочке.
Игорь отпустил её руку и пошёл в ванную. Анна слышала, как он гремит флаконами, открывает и закрывает шкафчик, потом идёт в спальню, шарит в тумбочке, потом возвращается на кухню, и его лицо становится багровым.
— Врёшь, — сказал он, и это было даже не обвинение, а утверждение, констатация факта. — Нет кольца.
— Я... я могла его в магазине потерять, — начала Анна, но Игорь ударил кулаком по столу, и тарелка, стоявшая на краю, подскочила и разбилась об пол.
— Потеряла?! Ты обручальное кольцо потеряла?! Ты хоть понимаешь, что это значит? Ты...
Он задохнулся, и Анна поняла, что сейчас будет самое страшное. Игорь никогда не бил её — нет, до этого не доходило, но его ругань была такой плотной, такой тяжёлой, что казалась физической. Она закрыла лицо руками, и слова обрушились на неё, как камни: безответственная, никчёмная, тряпка, дармоедка, сидит на его шее, даже кольцо сохранить не может, ни на что не годна, только деньги тянуть, ни дома, ни семьи, ни стыда, ни совести.
Анна слушала, и где-то на третьей минуте ей стало спокойно. Спокойно и пусто. Она вдруг осознала, что эти слова не причиняют ей боли — не той острой, живой боли, которая заставляет плакать или защищаться. Эти слова падали на неё, как сухие листья, шуршали и улетали, не оставляя следов. Потому что внутри не осталось ничего, что могло бы болеть. Всё, что можно было сломать, сломалось давно. Всё, что можно было вытоптать, было вытоптано. Она стала пустой, как та самая кастрюля, которую Игорь опрокинул на пол, разбрызгивая остатки супа по линолеуму.
— Уйду, — сказала она тихо, и Игорь замолчал на полуслове.
— Что?
— Уйду, говорю, — повторила Анна, и её голос прозвучал ровно, будто она обсуждала погоду или меню на ужин. — В аптеку.
— Стой! — крикнул Игорь, но Анна уже выскользнула в коридор, накинула пальто, не попадая в рукава, и выбежала на лестничную клетку, хлопнув дверью так сильно, что в подъезде зажглась автоматическая лампа.
Она бежала по улице, не разбирая дороги, пока не оказалась у моста. И там, глядя в чёрную воду, поняла, что сделает. Что должна сделать. Что давно уже решила, но боялась себе в этом признаться.
Теперь, возвращаясь домой, Анна знала: кольца нет. И это знание придавало ей странную, почти болезненную силу. Она вошла в подъезд, поднялась на третий этаж, достала ключи. Дверь была не заперта — Игорь никогда не запирался, даже когда уходил, считая, что в их районе воры не водятся, а если и водятся, то брать у них всё равно нечего.
В квартире было тихо. Анна прошла в коридор, повесила пальто на вешалку, сняла сапоги. На кухне горел свет, и она заглянула туда. Игорь сидел за столом, положив голову на сложенные руки. Перед ним стояла наполовину пустая бутылка водки — та самая, которую он берег для выходных. Услышав шаги, он поднял голову. Его лицо было мокрым, и Анна с удивлением поняла, что он плакал.
— Ты где была? — Спросил он, и в его голосе не было злости, только усталость и что-то ещё, похожее на страх.
— Гуляла, — ответила Анна.
— Кольцо нашла?
Она покачала головой.
— Потеряла, значит, — Игорь отхлебнул из бутылки, не наливая в стакан, и поморщился. — Восемь тысяч коту под хвост.
Анна промолчала. Она стояла в дверях кухни, глядя на мужа, и пыталась разглядеть в нём того парня, которого когда-то полюбила. Высокого, широкоплечего, с вечно взлохмаченными волосами цвета пшеницы и смешливыми серыми глазами. Вместо него перед ней сидел опухший, обрюзгший мужчина с мешками под глазами и вечно грязными ногтями, от которых пахло машинным маслом и табаком. Ему было тридцать пять, но выглядел он на все сорок пять, и это старило не столько время, сколько бесконечные смены на заводе, водка по вечерам и чувство, что жизнь прошла мимо.
— Спать иди, — сказал Игорь, не глядя на неё. — Завтра на работу.
Анна кивнула и пошла в спальню. Она легла на свой край кровати, не раздеваясь, накрылась старым пледом и закрыла глаза. Игорь пришёл через полчаса, тяжело дыша, рухнул рядом, и через минуту комната наполнилась его храпом.
Анна лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. На потолке, прямо над кроватью, была трещина, похожая на молнию. Эту трещину она заметила ещё в первый год жизни в этой квартире, и тогда она казалась ей забавной — ну подумаешь, трещина, в старых домах это бывает. Теперь трещина выглядела угрожающе, и Анне казалось, что когда-нибудь потолок рухнет, погребя под собой её, Игоря, эту кровать с продавленным матрасом, старый шифоньер, где висели их небогатые вещи, и все их надежды, которые никогда не сбывались.
Она не знала, в какой момент уснула. Просто вдруг осознала, что перестала чувствовать холод, который всегда присутствовал в спальне по ночам, потому что батареи грели плохо, а на новые у них никогда не было денег. Вместо холода пришло тепло, плотное, густое, как пар над кипящим котлом, и Анна поняла, что видит сон.
Она стояла на берегу реки, но это была не та грязно-чёрная река, возле которой она жила. Вода здесь была тёмной, почти чёрной, но чистой, в ней отражались звёзды, которых в реальном городе никогда не было видно из-за заводских труб. Берег был песчаным, белым, и Анна с удивлением заметила, что идёт босиком, хотя помнила, что ложилась спать в носках.
— Здравствуй, касатка.
Голос раздался сзади, и Анна резко обернулась. На песке, прямо на земле, сидела женщина. Ей было трудно определить возраст: лицо покрывала сеть морщин, но глаза — чёрные, глубокие, блестящие — смотрели молодо и остро. На женщине было длинное, до пят, платье из тяжёлой тёмной ткани, расшитое блёстками, которые в темноте казались звёздами. Голову покрывал платок, завязанный узлом на затылке, а из-под платка выбивались седые пряди, падавшие на плечи. На руках, сложенных на коленях, звенели браслеты — медные, серебряные, какие-то тёмные, и каждый браслет тихо позвякивал, когда женщина шевелилась.
Анна хотела спросить, кто она, но слова застряли в горле. Женщина смотрела на неё, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Анне захотелось упасть на колени и заплакать, хотя она давно разучилась плакать.
— Подойди, — сказала женщина, и Анна послушно шагнула вперёд, чувствуя, как холодный песок обжигает ступни. — Дай руку.
Анна протянула правую руку, и женщина взяла её в свои. Ладони у женщины были горячими, шершавыми, как наждачная бумага, и она повернула руку Анны ладонью вверх, внимательно рассматривая линии.
— А где кольцо? — Спросила женщина, и её голос стал ниже, почти шёпотом.
Анна вздрогнула. Она хотела сказать, что потеряла, но женщина покачала головой, будто прочитала её мысли.
— Не потеряла, — сказала она. — Выкинула. Сама. Своими руками.
Это был не вопрос. Анна опустила голову.
— Да, — прошептала она.
— Зачем?
Анна молчала. Женщина отпустила её руку и посмотрела на реку. Звёзды в воде замерцали сильнее, и Анне показалось, что они движутся, складываясь в какие-то узоры.
— Душу свою выкинула, — сказала женщина, и её голос прозвучал печально. — Вместе с кольцом.
Анна подняла голову.
— У меня нет души, — сказала она, и в её голосе прозвучала горечь. — Я её уже давно потеряла.
— Неправда, — женщина покачала головой, и браслеты зазвенели. — Душа никуда не девается. Её можно только отдать или продать. А ты выкинула. В реку.
Она замолчала, и Анна ждала, чувствуя, как внутри нарастает странное беспокойство. Женщина сидела неподвижно, глядя на воду, и Анне казалось, что прошло много времени — минуты, часы, может быть, годы.
Наконец женщина повернулась к ней. Её лицо было совсем близко, и Анна видела каждую морщинку, каждый седой волосок, и чувствовала запах — полыни, сырости, старой ткани и ещё чего-то неуловимого, похожего на дым.
Женщина придвинулась ещё ближе, её губы коснулись уха Анны, и она зашептала.
Анна не могла разобрать слов. Шёпот был тихим, но каким-то плотным, тяжёлым, он заполнял голову, как густой туман заполняет ущелье. Она слышала звуки, но не могла уловить смысла, и от этого ей становилось страшно. Она хотела отстраниться, но женщина держала её крепко, и её рука, лежащая на плече Анны, была тяжёлой, как камень.
— Что вы говорите? — прошептала Анна, и её голос прозвучал жалко, по-детски. — Я не понимаю.
Женщина отстранилась. Её чёрные глаза смотрели на Анну с такой жалостью, что у Анны заныло сердце — то самое сердце, которое она считала мёртвым.
— Поймёшь, — сказала женщина. — Когда придёт время.
Она встала, отряхнула юбки, и Анна заметила, что женщина была босая, как и она. На пальцах ног поблёскивали медные колечки, и каждый шаг женщины сопровождался тихим звоном.
— Подождите, — сказала Анна, пытаясь встать, но ноги не слушались. — Кто вы? Что вы сказали?
Женщина обернулась. В темноте её глаза светились, как угли, и Анна вдруг поняла, что видит не глаза — в них отражаются звёзды, которые движутся по воде, и этот танец света завораживает.
— Цыганка я, — ответила женщина просто. — Тех, кто кольца в реку бросает, я провожаю. А слова мои сама вспомнишь. Когда надо будет.
Она шагнула в воду, и Анна хотела крикнуть, чтобы та остановилась, потому что вода была холодной, чёрной, опасной, но женщина шла по поверхности, как посуху, и её тёмное платье не намокало. Она удалялась к середине реки, и звёзды гасли одна за другой, как свечи, задуваемые невидимой рукой.
— Вернитесь! — закричала Анна, и в этот момент она проснулась.
В спальне было темно и холодно. Игорь храпел рядом, отвернувшись к стене. Анна лежала, тяжело дыша, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Вся постель была мокрой, будто она только что вышла из воды, и от одежды пахло дымом — резким, горьким запахом, которого здесь не могло быть.
Она села на кровати, прислушиваясь к себе. В голове звенела тишина — та самая тишина, которая бывает после грозы, когда всё затихает и воздух становится прозрачным до звона. Слова цыганки исчезли, оставив только смутное ощущение, что она услышала что-то очень важное, что-то, что перевернёт её жизнь, но память отказывалась воспроизводить звуки.
— Что она сказала? — прошептала Анна в темноту, но ответа не было.
Она встала, прошла на кухню, включила свет. На столе всё ещё стояла наполовину пустая бутылка водки, рядом валялась разбитая тарелка, которую она не убрала перед уходом. Анна нашла веник, замела осколки, вытерла линолеум. Потом села на табуретку, обхватив колени руками, и уставилась в одну точку.
Запах дыма не выветривался. Он стал слабее, но всё ещё ощущался, и Анна открыла окно, впуская в кухню морозный воздух. В окне был виден двор — серые пятиэтажки, гаражи, грязный снег, который выпал на прошлой неделе и так и не растаял. Вдалеке светились окна заводоуправления, и Анна знала, что через три часа Игорю вставать на смену, а ей — в институт, где она училась на вечернем отделении экономического факультета, пытаясь получить хоть какое-то образование, чтобы вырваться из этого круга.
Она выучилась на бухгалтера, оставался последний курс, и иногда, когда Игорь напивался и начинал кричать, что она дармоедка, она хотела сказать ему, что уже через год получит диплом, найдёт работу, будет приносить деньги, и тогда, возможно, всё изменится. Но она молчала, потому что знала: ничего не изменится. Игорь всегда будет пить, всегда будет злым, всегда будет искать, к чему придраться, потому что это единственный способ, которым он умеет справляться со своей никчёмностью.
Анна закрыла окно и пошла в ванную. Она долго стояла под душем, смывая с себя холод и запах дыма, но ощущение, что внутри что-то изменилось, не проходило. Когда она вышла, Игорь уже ворочался в кровати, и она легла рядом, стараясь не касаться его, и лежала с открытыми глазами до тех пор, пока за окном не начало светать.
В шесть утра зазвонил будильник. Игорь, не открывая глаз, нашарил телефон, выключил звонок и сел на кровати. Его лицо было серым, опухшим, и Анна снова подумала, как же он постарел. Ей самой было двадцать семь, и она выглядела моложе, но внутри чувствовала себя старухой.
— Суп свари, — сказал Игорь, натягивая джинсы. — Вечером приду, поем.
Анна кивнула, хотя супа не было ни мяса, ни овощей, а на карточке оставалось триста рублей до зарплаты. Но это была её проблема. Как всегда.
Игорь ушёл, хлопнув дверью, и Анна осталась одна. Она прошла на кухню, поставила чайник, достала из шкафа пачку дешёвого печенья. За окном начинался серый, промозглый день, и Анна смотрела на него, и чувствовала, как возвращается то самое ощущение пустоты, которое она испытала на мосту.
Но что-то изменилось. Внутри, глубоко-глубоко, там, где раньше была только усталость и безразличие, теперь было что-то ещё. Страх. Непонятный, смутный страх перед словами, которые она не запомнила, но которые, как ей казалось, продолжали звучать где-то на границе сознания.
Анна взяла печенье, откусила кусочек, но есть не хотелось. Она положила печенье обратно и пошла в спальню переодеваться. В институт нужно было идти к девяти, и у неё было время, чтобы привести себя в порядок. Она посмотрела в зеркало, висевшее в коридоре, и увидела женщину с бледным лицом, тёмными кругами под глазами и тонкими, сжатыми губами. Волосы, когда-то русые и густые, теперь висели тусклыми прядями, и Анна машинально заколола их в пучок, не глядя.
— Живи, — сказала она своему отражению. — Как-нибудь.
Она надела единственное приличное платье — тёмно-синее, с длинным рукавом, которое купила на распродаже два года назад, — взяла сумку с конспектами и вышла из дома.
На улице было холодно. Анна шла к остановке, вдыхая запах выхлопных газов и заводской гари, и думала о том, что сегодня будет на лекциях, успеет ли она сдать курсовую, которую преподавательница вернула на доработку, и хватит ли денег на проезд. Обычные, бытовые мысли, которые заполняли её дни, не оставляя места ни для чего другого.
Но где-то на задворках сознания продолжал звенеть тот самый шёпот, который она не могла вспомнить, и от этого звона у неё начинала болеть голова.
Автобус пришёл вовремя. Анна села у окна, достала наушники, включила музыку, но звук казался далёким, чужим. Она смотрела в окно на серые улицы, на очереди у ларьков, на женщин с колясками, которые спешили по своим делам, и чувствовала, что стала частью этого серого, безликого мира, где никто никого не замечает и где даже река не может смыть то, что накопилось внутри.
На одной из остановок в автобус вошла старая цыганка. Она была в длинной юбке, с платком на голове, и в руках держала большую сумку. Анна вздрогнула, увидев её, но женщина прошла мимо, не глядя в её сторону, и села на свободное место в конце салона.
«Это просто совпадение», — сказала себе Анна и закрыла глаза.
Она проехала свою остановку. Пришлось возвращаться пешком, и когда она вошла в институтский двор, часы на башне показывали десять минут десятого. Она опоздала на лекцию, но преподавательница, пожилая женщина с вечно недовольным лицом, только покачала головой, когда Анна тихо вошла в аудиторию.
Анна села на последний ряд, достала тетрадь, и попыталась сосредоточиться на том, что говорила преподавательница. Но слова не складывались в предложения, предложения не складывались в смысл. Она смотрела на доску, исписанную формулами, и видела перед собой чёрную воду, звёзды, отражающиеся в ней, и глаза цыганки, которые смотрели на неё с такой жалостью, что у неё до сих пор болело сердце.
— Анна Сергеевна, Вы нас слушаете?
Голос преподавательницы вернул её в реальность.
— Да, извините, — сказала Анна, чувствуя, как краснеет.
— Тогда повторите, пожалуйста, основную формулу бюджетного мультипликатора.
Анна замерла. Она не помнила не только формулу — она не помнила, о чём шла речь на прошлой лекции, хотя обычно она была прилежной студенткой, и преподаватели её хвалили.
— Я... я не готова, — призналась она, опуская глаза.
Преподавательница вздохнула, сделала пометку в журнале и продолжила лекцию. Анна сидела, чувствуя, как внутри нарастает паника. С ней что-то происходит. Что-то не так. Это сон, этот запах дыма, этот шёпот, который она не может вспомнить, — всё это не случайно.
Она взяла ручку и написала на полях тетради: «Не кольцо ты утопила, душу свою потопила». Слова пришли сами собой, будто кто-то продиктовал их, и Анна уставилась на написанное, не веря своим глазам. Она не помнила, как написала эту фразу, но почерк был её, и чернила были синими, как всегда.
— Что это значит? — прошептала она, глядя на слова, которые, казалось, пульсировали на бумаге.
В этот момент в аудиторию заглянула лаборантка и сказала, что Анну вызывают к декану. Анна собрала вещи, чувствуя на себе любопытные взгляды однокурсников, и вышла в коридор.
Декан, мужчина лет пятидесяти с вечно уставшим лицом, сидел за столом и перебирал бумаги. Когда Анна вошла, он поднял голову и указал на стул.
— Садитесь, Анна Сергеевна.
Она села, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться. Декан помолчал, потом отодвинул бумаги и посмотрел на неё в упор.
— У нас проблема, — сказал он. — Ваш муж звонил сегодня утром.
Анна похолодела.
— Что он сказал?
— Сказал, что Вы украли у него деньги и пропали. И что он будет писать заявление в полицию, если вы не вернётесь домой.
Анна смотрела на декана, и в голове у неё было пусто. Абсолютно пусто. Только где-то далеко-далеко звенел шёпот цыганки, и она наконец-то начала различать в этом шёпоте отдельные слова.
— Анна Сергеевна, — декан нахмурился. — Вы меня слышите?
Она подняла глаза. В её взгляде было что-то такое, от чего декан отодвинулся на стуле.
— Слышу, — сказала Анна, и её голос прозвучал чужим, ледяным. — Но я ничего не крала. Я вообще ничего у него не брала.
— Тогда почему он так сказал?
Анна усмехнулась. В этой усмешке было столько горечи, что декан, человек, который за годы работы повидал всякое, почувствовал себя неловко.
— Потому что я выкинула в реку обручальное кольцо, — сказала она. — А для него это хуже, чем кража.
Она встала, взяла сумку и направилась к двери.
— Анна Сергеевна, постойте! — крикнул декан. — Нам нужно решить эту ситуацию.
Анна обернулась. На её лице не было ни страха, ни злости, ни отчаяния. Была только пустота, и в этой пустоте медленно, но верно прорастало что-то новое, чему она ещё не могла дать название.
— Я решу, — сказала она. — По-своему.
Она вышла из кабинета, и дверь за ней закрылась с глухим стуком. В коридоре было пусто. Анна прислонилась к стене, закрыла глаза, и в тишине, наконец, отчётливо услышала слова, которые прошептала ей цыганка:
— Не кольцо ты утопила, душу свою потопила. А без души тебе три дороги: тюрьма, петля или чужая люлька.
Анна открыла глаза. Вокруг было серо и пусто, и где-то вдалеке, за стенами института, гудел завод, и река текла в своём чёрном русле, унося на дно всё, что когда-то имело цену.
Продолжение здесь:
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)