Дарья Десса. Авторские рассказы
Порода. Часть 1
Я разбирал инструменты после утреннего приема, когда медсестра просунула голову в дверь и сказала:
– Там женщина со щенком. Просит лично вас.
– Лично меня? Интересно… Что со щенком?
– Не сказала.
– Зови.
Я отложил зажим Кохера, который крутил в руках, и вытер пальцы спиртовой салфеткой. Женщина вошла в кабинет через минуту, но двигалась так, будто преодолела длинный коридор за три секунды. Она видимо была из тех, кто входит стремительно, но при этом успевает оглядеть помещение, оценить каждую деталь и сделать выводы. Судя по выражению лица, они оказались неутешительными.
На руках она держала переноску. Пластиковую, дешевую, с защелкой, которая держалась на честном слове и куске проволоки. Из короба торчала голова – несоразмерно крупная, с челюстью, которая будто жила своей жизнью, потому как непрестанно двигалась туда-сюда и ушами, одно из которых стояло вертикально, другое висело тряпкой. Глаза – черные, блестящие, с той степенью любопытства, которая бывает только у щенков и у очень старых людей, которым уже все равно, что о них подумают.
– Проходите, садитесь, – сказал я.
Женщина разместилась на стуле. Переноску не поставила на пол, как делает большинство, а оставила на коленях, прижав к себе, будто боялась, что я ее отберу. Щенок в переноске просунул язык через решётку, лизнул ее руку. Хозяйка не обратила на это внимания.
– Можете усыпить? – спросила она.
Я положил инструмент на стерильную салфетку. В кабинете было тихо – только холодильник гудел за стеной и за ширмой капала вода из крана, который всё руки не доходят починить посредством вызова сантехника.
– Для начала давайте осмотрим животное. Какие жалобы?
– Жалоб нет, – сказала женщина. Голос у нее был ровный, без интонаций, как у человека, который повторяет заученный текст. – Он просто мне больше не нужен.
Щенок в это время просунул лапу сквозь решетку переноски. Лапа была крупная, с толстыми подушечками, несоразмерная телу. Он дотянулся до листа бумаги на столе и начал тянуть. Острые зубы – молочные, еще не все сменились – ощерились, собираясь ухватить занятную штуку. Глаза его смотрели на меня снизу вверх с выражением, которое трудно назвать иначе чем хитрым. Мол, если я это стырю и пожую, ты же не будешь против?
– Давайте вытащим его, – сказал я. – Посмотрим.
– Зачем смотреть? Я сказала – пса надо усыпить.
– Я услышал. Но сначала должен провести осмотр. Таков порядок. У нас так принято.
– У вас, – сказала она с нажимом на второе слово, но переноску открыла.
Щенок выскочил мгновенно, будто только этого и ждал. Он пронесся по кабинету, обнюхал ножку стула, угол стола, шкаф с лекарствами, мои кроксы, потом вернулся к хозяйке, сел перед ней и наклонил голову. Хвост у него был непропорционально тонкий, и он им махал – широко, размашисто, с той щедростью, которая бывает у собак, уверенных, что их любят.
Женщина его не погладила.
Я взял щенка на руки. Он был тяжелый – килограммов шесть, не меньше, – и плотный, сбитый. Шерсть жесткая, торчит в разные стороны, росла явно без груминга, подчиняясь только собственному представлению о том, как должна выглядеть собака. Я прошелся пальцами по позвоночнику – ровный, без искривлений. Проверил суставы – локтевые чуть вывернуты наружу, коленные стабильные. Заглянул в пасть. Прикус перекрестный, нижняя челюсть выступает вперед, клыки смотрят в разные стороны. Уши – правое стоячее, левое висячее, причем основание правого уха толще, будто его прикрепили не к тому месту. Грудная клетка глубокая, лапы массивные, с крупными пястями.
В полгода такие пропорции выглядят нелепо. Ветеринары называют это «утячий возраст» – период, когда щенок уже потерял ту круглую милоту, которой очаровывают восьминедельных, но еще не оброс взрослой мускулатурой и шерстью. Кости растут быстрее мышц, и собака выглядит как набор деталей, которые сбросили в мешок и встряхнули, чтобы они там сами собой соединились в хаотичном порядке.
– Скажите, когда вы его покупали, вам какую породу обозначили? – спросил я.
– Брюссельский гриффон, – сказала женщина. – Я приобретала его на птичьем рынке. Сказали, маленький будет, курносый, шерстка жесткая. Для сумочки самое то.
– Во сколько обошелся?
– Пятьдесят тысяч.
– Это не гриффон, – сказал я. – Это вообще не породистая собака.
– Я сама вижу, что обыкновенная дворняжка, – в голосе женщины появилась злость, которую она, видимо, копила несколько месяцев. – Я хотела маленькую собачку. Которая в сумочке сидит. А этот уродец мне всю мебель изгрыз. Диван. Ножки у стола. Обои в прихожей. Я за ним убирать уже не могу.
– Прививки есть? – спросил я.
– Какие прививки?
– Ветеринарный паспорт? Отметки о вакцинации?
– Нету никакого паспорта. Мне сказали, что привит. Я не проверяла.
– У него есть проблемы со здоровьем? Хромота, рвота, понос, кашель?
– Да нет у него проблем! Он здоровый! Он просто мне не нужен! Терпеть не могу беспородных тварей.
Щенок на столе аккуратно пристроил голову на моем локте. Он смотрел снизу вверх, и в этом взгляде не было ничего, кроме спокойного ожидания. Пёсель не понимал, что происходит, но, судя по всему, не считал нужным волноваться. Хозяйка рядом. Человек в белом халате держит его осторожно. Вода в миске есть, вон там, в углу. Жизнь, в общем, не подводит.
Я положил его обратно в переноску. Он не сопротивлялся, только лизнул меня в запястье на прощание.
– Усыплять мы его не будем, – сказал я.
Женщина выпрямилась. Спина у нее стала жесткой, плечи поднялись.
– Это почему?
– Потому что животное здорово. У меня нет оснований для эвтаназии.
– Какие вам нужны основания? Я хозяйка. Я плачу деньги!
– Основания – это неизлечимая болезнь с болевым синдромом, который невозможно купировать. Или агрессия, угрожающая окружающим, подтвержденная актами. Ни того, ни другого у вашей собаки нет.
– Вы не можете мне отказать.
– Могу. И отказываю.
Она встала. Переноску взяла за ручку, и я заметил, как побелели ее костяшки. Щенок внутри дернулся, перебирая лапами, и заскулил коротко, тонко, не так, как скулят от боли, а так, как делают это от тревожного непонимания: куда мы, что происходит, почему никто не объясняет?
– Тогда я найду, где смогут, – сказала женщина.
Она повернулась к двери. Я смотрел на ее спину – прямую, в дорогом пальто, с сумкой из хорошей кожи на плече. Представил, как она выходит на улицу, садится в машину, едет в другую клинику. Или не едет. Идет домой, ставит переноску в прихожей, открывает дверь подъезда и выпускает щенка на улицу. Январь. Вечер. Мороз под двадцать.
– Постойте, – сказал я.
Она остановилась, но не обернулась.
– Вернитесь и присядьте, пожалуйста, – повторил я.
Она выполнила просьбу. Переноску поставила на пол, но ручку не отпустила. Я смотрел на эту ручку – дешевый пластик, который вот-вот треснет, – и думал о том, что сейчас скажу. Вариантов было три, и ни один не казался мне удачным.
Первый: вылить на нее банку с бриллиантовой зеленью, которая стояла на полке. Ярко, эффектно, с чувством глубокого удовлетворения. Последствия: вызов полиции, протокол, объяснения перед главврачом, вероятный выговор и испорченная репутация клиники. Зелень отмывается неделю.
Второй: объяснить ей холодно и вежливо, что эвтаназия здоровых животных противоречит врачебной этике, что это подпадает под статью уголовного кодекса, и пусть делает что хочет. Последствия: она уходит, находит другую клинику или выбрасывает щенка на улицу. Совесть чиста, формально я ничего не нарушил. Щенок мерзнет под забором или попадает под машину.
Третий: соврать как можно правдоподобнее. Я выбрал третий.
– Усыпление стоит денег, – сказал я. – Двойной тариф в праздничные дни.
– Какие праздники? – не поняла она.
– Новогодние каникулы. У нас график работы изменен. Вы знаете, сколько стоит утилизация?
Она не знала.
– Три тысячи. Плюс кремация – индивидуальная или общая? Общая дешевле, полторы тысячи. Но сначала – хранение трупа в холодильнике. У нас труповозка раз в три дня, в праздники – раз в неделю. За каждые сутки хранения – пятьсот рублей.
– Это безобразие, – сказала женщина.
– Согласен, безобразие, – ответил я. – Но цены устанавливает не главный врач. Поэтому я предлагаю другой вариант.
Женщина смотрела на меня настороженно. В ее взгляде читалось то, что психологи называют «когнитивным диссонансом»: пришла решить одну задачу, а ей предлагают решить другую, и она не понимает, как на это реагировать.
– Вы пишете отказ от животного. Я передаю щенка в приют. Его вакцинируют, стерилизуют, ищут новых хозяев.
– Кому он нужен? – сказала женщина. – Посмотрите на него. Он страшный. У него уши разные. Челюсть кривая. Он похож на...
Не закончила. Я дождался, но она просто замолчала, глядя на переноску.
– А может, – лицо ее вдруг изменилось, стало мелким, сощурилось, – это редкая порода? Вы хотите его забрать и продать?
Я посмотрел на банку с бриллиантовой зеленью. Мы использовали ее для обработки ран – старый проверенный способ, дешево и сердито. Зелень стояла на видном месте, на верхней полке, рядом с перекисью и физраствором. Я представил, как снимаю крышку, как наклоняю банку, как зеленая жидкость растекается по ее дорогому пальто, по волосам, по лицу. Представил крик и свое объяснение в полиции: «Я не сдержался из-за человеческой жестокости». Представил, как наша уборщица, чертыхаясь, потом оттирает пол.
– Продайте сами, – сказал я. – На рынке. Прививки сделайте, паспорт оформите. Без документов тоже можно, но если проверка – заплатите штраф. Пятнадцать тысяч, кажется. Или двадцать, я не помню.
– Прививки? – она растерялась. – За прививки платить?
– Если не сделаете – никто не купит. Если сделаете – денег не вернете. Первая прививка от чумы и парвовируса, через три недели повторно, плюс от бешенства, плюс чипирование, если захотите. Я могу посчитать, сколько выйдет.
– Не надо считать.
– Как скажете. Вы же тут деньги платите.
Женщина молчала. Щенок в переноске поскреб дно. Я слышал, как когти царапают пластик – коротко, нетерпеливо. Потом он чихнул. Громко, с присвистом, и от этого звука женщина вздрогнула.
– Я не буду ничего платить, – сказала она наконец. – Забирайте. Что подписать?
Я достал бланк отказа от права собственности. Мы держали их в столе для таких случаев. Документ был составлен юристом, который работал с приютом, и содержал формулировки, исключающие любую возможность предъявить претензии в будущем. Женщина подписала, не читая. Я смотрел, как она выводит свою фамилию – крупно, размашисто, с нажимом, – и думал о том, что люди, которые не читают документы перед подписью, делятся на две категории: те, кто доверяет, и те, кому все равно. Она относилась ко второй.
Потом она…