Дарья Десса. Авторские рассказы
Ночная экскурсия. Часть 2
…внезапно схватили за хвост. Я обернулся. Дама стояла, вжавшись в ствол ближайшей липы, словно пытаясь слиться с корой, с глазами размером с блюдца, в которых читался первобытный, леденящий ужас. Её лицо побледнело так, что в темноте казалось светящимся, почти призрачным. Губы дрожали. Рука, которая секунду назад так доверчиво лежала на моей, теперь судорожно сжимала ствол дерева.
– П-при… ж-жизни? – прошептала она едва слышно, и в этом шёпоте было столько неверия, столько надежды на то, что она ослышалась, что мне стало по-настоящему неловко.
И тут её прорвало. Включив режим бешеного ускорения, на который, казалось, не способны человеческие ноги, особенно в такой обуви, она рванула прочь. Не к южному выходу, ради которого мы, собственно, и шли. Она стремглав помчалась вглубь кладбища, в густую темноту, шурша пальто, сбивая на ходу какие-то цветочные горшки с памятников, цепляясь сумочкой за ветки. Её силуэт мелькал между надгробий, как призрак, спасающийся бегством от самого себя.
– Стойте! – крикнул я, но было поздно – её уже и след простыл. – Ворота в другой стороне! – добавил уже в пустоту, но эхо моего голоса лишь подчеркнуло абсурдность ситуации, разлетелось по аллеям и, казалось, вернулось насмешливым шёпотом.
Я постоял пару секунд, пытаясь осмыслить произошедшее. В голове крутилась одна мысль: «Ну зачем было шутить?». Потом выругался. Чёртов язык мой, конечно. Не мог просто промолчать? Не мог сказать что-то нейтральное, вроде «да, работа такая» или «просто характер»? Нет, обязательно надо было блеснуть «остроумием», показать, что я не просто проводник, а личность с чувством юмора. И вот результат: дама в панике и неизвестно, куда побежала.
Понимая, что оставлять женщину одну на ночном кладбище – не вариант (даже если она теперь считает меня призраком, зомби, недобрым духом или, что ещё хуже, сотрудником загробного паспортного стола), я поспешил обратно к Лёхиному домику, почти бегом, спотыкаясь о корни деревьев и проклиная свою болтливость.
– Дружище, – сказал я, переступив порог и запыхавшись, – у нас проблема.
Лёха, который как раз кормил кота, поднял на меня спокойный взгляд.
– Какая?
– Твоя. То есть, наша. В смысле, женская.
– Чего?
Я быстро, сбивчиво рассказал, что произошло. Лёха слушал, не перебивая, лишь изредка кивая. Когда закончил, он вздохнул, поставил миску кота на пол и взялся за фонарь.
– Пошли, – сказал коротко.
Кота мы оставили дома – «чтобы не нервничал», как выразился Лёха, хотя мне казалось, что рыжий бестия ни за что бы не присоединился к поискам, потому как ему всё равно. Мы вышли из домика, Лёха включил мощный фонарь, луч которого разрезал темноту, как меч, и двинулись в том направлении, куда умчалась дама, периодически окликая её.
– Женщина! Эй! Вы нас слышите? – кричал я.
– Дамочка, всё хорошо, выходите! – добавлял Лёха более низким, успокаивающим голосом.
Ответа не было. Только эхо наших голосов, да шорох листьев, да где-то вдалеке ухнула сова, словно комментируя наше положение. Искали мы её минут двадцать, которые показались мне часом. Обошли несколько аллей, заглянули за часовню, проверили даже ту часть кладбища, где, по словам Лёхи, «раньше хоронили артистов, так что там иногда чудится – то музыка послышится, то смех». Никого.
– Может, она уже вышла? – предположил Лёха, хотя в его голосе звучало сомнение.
– Вряд ли, – ответил я. – Она побежала в противоположную сторону.
Мы уже начали всерьёз беспокоиться, представляя, как дама бродит в темноте, плачет, мерзнет, когда из-за угла старой ограды, поросшей плющом, донёсся тихий, прерывистый звук. Что-то среднее между всхлипом, икотой и попыткой сдержать рыдание. Мы подошли осторожно, стараясь не шуметь.
Дама сидела на старой каменной скамейке, вжавшись в угол, под сенью раскидистого клёна, и тихо плакала. Плечи её дрожали, лицо было скрыто ладонями. Увидев нас, она снова попыталась отпрянуть, вжаться в дерево, но сил уже не было – лишь слабо замахала рукой, словно отгоняя привидение.
– Не бойтесь, – сказал Лёха мягко, включая фонарь и направляя луч не на неё, а чуть в сторону, чтобы не слепить. – Мы живые. Оба. И он, – он кивнул на меня, – тоже. Просто шутник неудачный. Больше не будет.
– Я… я подумала… – начала дама, но снова заплакала, и слёзы текли по её щекам, блестя в свете фонаря.
– Всё, всё, успокойтесь, – перебил её Лёха, присаживаясь рядом. – Сейчас проводим вас к машине, и всё будет хорошо. Обещаю.
Мы буквально под руки довели её до южных ворот. Она шла, покорно переставляя ноги, иногда вздрагивая от каждого шороха, но уже не пыталась вырваться. Там, у калитки, стояла её машина – иномарка серебристого цвета, вся в опавших листьях, с припорошенным пылью лобовым стеклом. Дама, уже немного придя в себя, поблагодарила нас – сначала Лёху, тепло и с искренней улыбкой, потом, с заметной паузой, меня.
– Вы… вы правда не… – начала было она, но не закончила, словно боясь произнести вслух то, что думала.
– Не беспокойтесь, – перебил я, стараясь говорить максимально серьёзно и убедительно. – Просто неудачная и глупая шутка. Обещаю, больше ни слова о вечности, о загробной жизни и о том, что было «при жизни». Только про погоду, про цветы, про всё, что угодно, но не про это.
Она кивнула, слабо улыбнулась, села в машину, завела двигатель. Фары вспыхнули, выхватив из темноты клочок аллеи, и незнакомка уехала. Мы с Лёхой постояли молча, глядя вслед удаляющимся красным огонькам, которые постепенно растворились в ночной мгле.
– Знаешь, – сказал наконец Лёха, поправляя воротник куртки, – а ведь она не первая.
– Кто?
– Та, кто пугается. Люди часто приходят сюда вечером – по разным причинам. Кто-то навестить родных, кто-то просто погулять, подумать, кто-то – снять стресс. И почти всегда кто-то из них норовит пошутить про «жизнь после» или «тихих соседей». А потом удивляются, что их не понимают, что шутка не заходит.
– Запомню, – пообещал я, и это было искренне.
– Запомни, – кивнул Лёха. – Кладбище – место серьёзное. Тут юмор должен быть тихим, как шаги по гравию. Иначе можно ненароком кого-нибудь напугать. До полусмерти.
Мы вернулись в домик. Кот встретил нас недовольным взглядом – видимо, не одобрил наше отсутствие и то, что его миска опустела, пока бегали по кладбищу. Лёха поставил чайник, я уселся на лавку у окна. За стеклом темнело кладбище. Тени шевелились, фонари мигали, где-то вдалеке ухала сова, и этот звук теперь казался мне не таинственным, а просто ночным – таким же естественным, как скрип дерева или шорох листьев. Но теперь эта картина казалась мне не философской, а просто… ночной. Спокойной. Настоящей.
И я подумал, что, пожалуй, Лёха прав. Не всякая шутка уместна. Не всякое слово нужно говорить. Иногда лучше просто помолчать и дать вечности быть самой собой, не вмешиваясь со своим плоским юмором. А насчёт дамочки… надеюсь, она доехала благополучно. И, возможно, даже посмеётся потом над своим испугом. Когда будет уже далеко отсюда. При свете дня, в компании разговорчивых людей, которые, в отличие от меня, знают, когда стоит промолчать, а когда – просто сказать: «Идёмте, я вас выведу».
И я пообещал себе: больше никаких таких шуток. Некоторые границы лучше не переходить.