Кати привыкла к этим звонкам. Хриплый голос из трубки, шум ветра на заднем плане, короткие фразы. В ночь с 26 на 27 января 2006 года звонок был таким же, как десятки предыдущих. Муж вышел на связь с высоты около 7600 метров и сказал, что пойдёт выше, к вершине. Голос звучал собранно, спокойно — так говорят люди, которые уже всё для себя решили.
Кати сказала что-то ободряющее. Он ответил коротко.
Связь оборвалась. Это последнее, что вообще известно. Жан-Кристоф Лафай исчез.
Мальчик из Гапа
Гап — это двадцать тысяч человек в узкой долине на юге французских Альп. Городок, из которого горы видны отовсюду: из окна школы, с порога булочной, из-за кладбищенской ограды. В таких местах скалы — не экзотика, а часть ландшафта, как платаны или фонтаны. Мальчишки лазают по ним с той же естественностью, с какой дети гоняют мяч во дворе.
Жан-Кристоф начал раньше остальных. Известняковые стены Сёз, легендарный скальный район совсем рядом с домом, заменили ему и спортзал, и площадку для приключений. Пока сверстники выясняли, кто быстрее бегает, он выяснял, как удержаться пальцами на выступе в полутора метрах от следующей точки опоры.
К 24 годам он проходил маршруты высшей категории сложности. Причём соло. В мире спортивного скалолазания этого достаточно для респектабельной карьеры. Спонсоры, фестивали, фотографии в профильных журналах. Можно было остаться на скалах и жить припеваючи. Многие так и делают, но не Жан-Кристоф.
Скалолазание — это работа ювелира. Короткие маршруты, выверенные движения, контролируемый риск. Каждый зацеп изучен, каждый метр просчитан. Жан-Кристофу было тесно. Ему хотелось пространства, в котором невозможно контролировать всё. Хотелось масштаба, от которого перехватывает дыхание. Хотелось, если называть вещи своими именами, опасности, которая не умещается в рамки скалодрома.
В начале девяностых он получил квалификацию горного гида и переключился на большие горы. Массив Монблана принял его.
Но Альпы, при всей их суровости, это домашние горы. Вертолёт спасателей долетит за тридцать минут. На перевалах стоят хижины, где подают горячий суп. Внизу — дороги, больницы, телефонная связь. Европейская цивилизация обнимает Альпы со всех сторон. Даже если ты один на стене, ты знаешь: мир рядом, он протянет руку. Он писал в своей книге:
В Альпах всегда есть предохранительный клапан: существование спасательных служб.
Жан-Кристоф искал место, где руки нет.
Стена, которая забрала напарника
Он нашёл это место в октябре 1992 года, на южной стене Аннапурны. Точнее — место нашло его.
Пьер Бегин считался одним из сильнейших французских высотных альпинистов. Резюме впечатляющее: Канченджанга, К2 по северному ребру, серия зимних восхождений, за каждым из которых стояли месяцы подготовки и секунды, решавшие всё. Когда Бегин предложил 28-летнему Лафаю идти вместе на южную стену Аннапурны, это было и приглашение, и экзамен.
Условия Бегин обозначил сразу: альпийский стиль. Никаких перил, провешенных заранее. Никаких промежуточных лагерей с запасами. Никаких шерпов. Двое мужчин несут всё необходимое на себе, поднимаются одним рывком, спускаются тем же путём. Чистый альпинизм на восьмитысячнике — философия, которая оставляет минимальное пространство для ошибки и нулевое для слабости.
Они поднялись выше 7300 метров. Шли сильно, слаженно, как и полагается двум профессионалам, которым не нужно объяснять друг другу очевидное. А потом небо закрылось. Повалил снег, ветер набрал силу, видимость упала до нуля.
Оба поняли: вершины не будет. Нужно вниз.
Спуск по вертикальной стене в альпийском стиле — это дюльфер за дюльфером: закрепляешь верёвку на точке опоры, съезжаешь, вытаскиваешь верёвку, ищешь следующую точку. Бегин шёл первым, он нёс основную часть снаряжения. На одном из дюльферов он перенёс вес на кулачковую закладку, заклиненную в трещине скалы.
Порода оказалась рыхлой.
Закладка вылетела. Бегин полетел вниз. Вместе с ним ушли почти все верёвки и почти всё железо. Жан-Кристоф видел, как фигура напарника уменьшается на фоне стены, пока не исчезла в белизне. Звука падения он не слышал, ветер глотал всё.
Одно мгновение. Хлопок вырванного железа, тёмный силуэт в снежной пелене, пустота. Всё, что осталось от великого альпиниста.
А на стене, на высоте около 7000 метров, стоял человек, у которого только что забрали и напарника, и снаряжение, и, по всей вероятности, шанс на жизнь.
Восемнадцать метров верёвки
Вот что у него было: одежда на теле, ледоруб, колышки от палатки и около двадцати метров тонкой веревки, найденной на месте прежней ночевки. Около 20 метров для почти 1500 метров спуска по стене, которая только что убила его напарника. Вот чего у него не было: верёвок для дюльфера, страховочного снаряжения, рации, еды, времени.
Стена уходила вниз под углом около 75°. Температура около -30 °C. Метель. Темнело рано, светало поздно. В каждом из этих обстоятельств по отдельности нет ничего смертельного. Вместе они складываются в задачу без решения.
Жан-Кристоф начал спуск.
Он забивал в трещины колышки от палатки и вешал на них найденный отрезок веревки. Каждый раз — гадание: выдержит или вылетит? Палаточный колышек не рассчитан на вес человека. Он рассчитан на то, чтобы удерживать тент в ветреную ночь. Но других вариантов не существовало.
Потом на него упал камень. Обломок породы, сорвавшийся откуда-то сверху, попал в правую руку. Перелом. Рабочая рука — сломана.
Ситуация, которая и так не оставляла права на ошибку, перешла в безнадежную. На одной из полок, узкой каменной ступени, где можно было сесть, привалившись к стене, он остановился. Сломанная рука, истощение, холод.
С этой полки он видел словенскую команду, которая работала на соседнем маршруте. Он кричал. Ветер уносил голос в сторону. Но словенцы его заметили. Рассмотрели в бинокль. Оценили расстояние, рельеф, условия. И решили: спасение невозможно, слишком опасно. И ушли.
Два дня он лежал на каменной полке между небом и землёй. Днём видел долину — зелёную, тёплую, невозможно близкую. Ночью — вспышки фотоаппаратов далеко внизу: туристы снимали Аннапурну. Люди, которые даже не подозревали, что на стене над ними умирает человек. Они фотографировали закат. Он считал часы.
На третье утро он понял: никто не придёт. Спасения не будет. Если он останется на полке, через сутки-двое он перестанет чувствовать ноги, потом — всё.
Он встал. Начал спускаться. Одной рукой. Местами помогая себе зубами, буквально: зажимал верёвку зубами, пока здоровая рука искала следующий зацеп. Там, где верёвки не было, просто лез. Медленно. Очень медленно. Метр за метром, час за часом.
Когда он добрался до словенского базового лагеря, на него смотрели как на мертвеца, который не знает, что умер. Словенцы уже отправили во Францию сообщение. Вероника, первая жена Лафая, к тому моменту считала себя вдовой.
Обещание, данное самому себе
После Аннапурны он сказал: всё. С горами покончено.
Это слова, которые полагается произнести, когда ты потерял напарника на стене, сломал руку, двое суток провёл на каменном уступе, ожидая собственную смерть, и каким-то образом остался жив. Если не сказать «хватит», окружающие решат, что ты сумасшедший. А Жан-Кристоф сумасшедшим не был. Он был человеком, который очень точно понимал, где проходит граница возможного, и шёл к ней вплотную.
Рука срослась через несколько месяцев. Физически он восстановился быстро — альпинисты экстра-класса обладают запасом прочности, который выглядит нечестным по отношению к остальному человечеству. Но вот с головой было иначе. Гибель Бегина не отпускала. Два дня на полке не забывались. Словенцы, которые ушли, — не прощались.
Но всё это, как выяснилось, не остановило его. А только перенаправило.
Сначала были прогулки по предгорьям. Потом скальные маршруты разных категорий. Потом серьёзные восхождения в Альпах. Но возвращение у него получилось не осторожным, а сразу предельным.
Через год после Аннапурны он уехал в Гималаи.
В 1993 году — Чо-Ойю, шестая по высоте гора мира. В 1994 году — Шишапангма, новый маршрут по северной стене. Соло. Один на всей горе, в полной тишине, где единственный слышимый звук — его собственное дыхание.
Кати, его вторая жена, объяснила это журналистам много позже. Жан-Кристоф ходил один, потому что не мог вынести мысль о потере ещё одного напарника. Идти с кем-то значило для него взять на себя чужую жизнь. А он видел, как человек исчезает в пустоте, и знал, каково это — стоять на стене без возможности помочь. Одиночество было его страховкой. Не от горы, а от чувства вины.
А потом он вернулся на Аннапурну. 2002 год.
Десять лет после гибели Бегина. Три попытки, растянутые во времени, — каждая со своими трудностями, отступлениями, бессонными ночами. И вот, наконец, вершина. Та самая гора, которая забрала его напарника, сломала ему руку и оставила на двое суток между жизнью и смертью, — впустила его наверх.
Закрытый гештальт? Можно и так назвать. Но человек, которого долго держали в камере, не всегда понимает, что делать со свободой. Иногда он просто ищет следующую камеру.
Четырнадцать
К 2003 году Жан-Кристоф перестал ходить в горы «просто так». Он сформулировал цель с ясностью инженера и одержимостью фанатика: все четырнадцать восьмитысячников планеты. Идея, прямо скажем, не оригинальная — за этим списком гнались и до него, и будут гнаться после. Но Лафай не коллекционировал вершины. Он хотел проходить новые маршруты, идти соло, выбирать самые опасные стены в самых жёстких условиях. Не четырнадцать галочек, а четырнадцать поединков.
За два месяца 2003 года он поднялся на Нанга-Парбат, Дхаулагири и Броуд-Пик. Три восьмитысячника за лето.
Но на Броуд-Пике его организм впервые по-настоящему взбунтовался. На спуске начались серьёзные проблемы с дыханием: развивался высотный отёк лёгких. Почти одновременно он провалился в трещину. До безопасной высоты его уже выводили Эд Вистурс и Денис Урубко.
Снова грань. И снова, после всего пережитого, единственная мысль: осталось три вершины. Эверест. Канченджанга. Макалу.
У нормального человека после такого послужного списка: гибель напарника, перелом на стене, двое суток на полке, отёк лёгких, падение в трещину, сработал бы какой-нибудь внутренний предохранитель. Красная лампочка. Стоп-сигнал. У Жан-Кристофа предохранитель либо перегорел давно, либо не существовал.
Зимний Макалу
Макалу. 8485 метров. Пятый по высоте пик на Земле, двадцать километров от Эвереста и совершенно другой мир. Эверест к тому времени стал брендом: коммерческие экспедиции, очереди на маршруте, клиенты, которых за деньги практически заносят на вершину шерпы. Макалу — не бренд. Крутые стены, острые гребни, капризная погода. Даже летом сюда поднимаются немногие. А зимой на тот момент не поднимался никто. За всю историю альпинизма — ни одного зимнего восхождения.
Жан-Кристоф прибыл в Непал в декабре 2005 года. Сорок лет. Одиннадцать восьмитысячников за спиной. Дома его ждали Катя, дочь Мари от первого брака, сын Кати Жереми и четырёхлетний Том. Репутация одного из сильнейших альпинистов планеты. И план, который любому стороннему наблюдателю показался бы невыполнимым: зимнее соло-восхождение на Макалу.
Журналисты задавали очевидный вопрос: зачем? Он отвечал что-то про то, как его завораживают места, где человек остаётся один на один с собой. Где технологии бесполезны, где некому помочь, где всё зависит только от тебя. Красивые слова. За ними — правда, которую он, возможно, и сам не до конца осознавал: после Аннапурны, после полки, после Бегина «нормальная жизнь» казалась ему пресной. Зависимость, замаскированная под призвание.
Четыре недели он работал на горе один. Выше базового лагеря — ни шерпов, ни напарника. Всё сам: каждый подъем, каждая верёвка, каждая палатка поставлена, закреплена, обжита.
Зимний Макалу сопротивлялся. Ветер был таким, что в одну из ночей сорвал палатку вместе с её обитателем и протащил обоих по склону. Лафай зацепился, повезло. Отступил в базовый лагерь. Две недели пережидал непогоду, звонил Кати по нескольку раз в день. Разговоры были короткими: «Всё хорошо, погода плохая, жду».
24 января ветер стих. Он пошёл вверх.
25 января продвинулся выше. В ночь с 26 на 27 января 2006 года звонок с отметки около 7600 метров.
«Погода отличная. Иду наверх».
Бодрый голос. Короткий разговор.
А потом тишина.
Тишина
Кати ждала весь день. Потом ночь. Потом ещё один день, и ещё одну ночь, и каждый час тишины был тяжелее предыдущего.
В базовом лагере команда поддержки наблюдала за гребнем в бинокли. Ничего. Ни движения, ни сигнала, ни тёмной точки на снегу.
Через неделю стало ясно: ждать некого. На такой высоте зимой без связи человек не живёт семь дней. Отправили вертолёт, пилот прошёл вдоль маршрута до предельно возможной высоты. Пустой гребень. Ни палатки, ни снаряжения, ни тела.
Жан-Кристоф Лафай исчез.
Что случилось 27 января 2006 на гребне Макалу не знает никто. Лавина, срыв на льду, внезапная гипотермия, отёк мозга — любая из версий правдоподобна, ни одна не доказана. Гора не вернула ни тела, ни улик, ни объяснений. Просто человек был и его не стало.
Том, младший сын, которому в тот год исполнилось 4, вырос и стал альпинистом. В 2023 году, 17 лет спустя, он совершил первый в истории французский горнолыжный спуск с Броуд-Пика. С того самого Броуд-Пика, на котором его отец провалился в трещину и едва не погиб от отёка лёгких. Сын спустился на лыжах оттуда, откуда отца когда-то выносили полуживым.
Тело Жан-Кристофа так и не нашли. Он где-то на Макалу — под снегом, во льду, в расщелине, которую никогда не раскопают. Однажды он сказал журналисту, что его влечёт туда, где человек сведён к самому себе. Где нет ни помощи, ни страховки, ни мира, который протянет руку. Он искал это место всю жизнь. Через известняковые стены Сёз, через граниты Монблана, через южную стену Аннапурны, где потерял друга и чуть не погиб сам. Через одиннадцать вершин выше облаков.
В январе 2006 года он его нашёл.