В глубокой речной пойме, в распадках, где река пробила себе путь сквозь каменные скалы, сгущались сумерки. Они медленно и неумолимо обволакивали все вокруг. Сначала ушли в тень крутые бока сопок, ощетинившиеся чахлым лиственничным редколесьем. Потом погрузилась в темноту и сама долина. Только высоко-высоко на востоке светились заснеженные пики горного хребта. Они светились мягкими розовато-малиновыми отблесками — это уходило за горизонт августовское солнце, и мир вокруг, казалось, замер, провожая его прощальным тихим светом.
Август. Самая середина золотой осени. Как не любить эту пору? Как не любить золотую, щедрую осень? На земле, у подножия сопок, все еще зеленел мох и стланик, словно мягкий ковер, шуршал своими длинными вечнозелеными иголками. А вот таежные урочища и речная долина уже окрасились в желтые, багряные, пурпурные тона. Холодные быстрые ручьи играли на перекатах, гоня перед собой опавшую листву. По этому берегу, по этим осенним краскам, вдоль изрядно обмелевшей за лето реки шагал человек.
Его звали Николай Жихарев. На его плечах покоился тяжеленный рюкзак. Его круглое, добродушное, чуть рябоватое лицо с рыжеватой щеточкой усов было усталым, даже каким-то отрешенным, а узкие глаза цвета болотной воды — зеленоватые с ржавчиной — так и смотрели угрюмо и сосредоточенно куда-то вдаль. Время от времени Николай останавливался, поднимал рукав своего стеганого ватника, и под ним обнажалась широкая кисть руки, которую туго-туго охватывал ремешок старых, безотказных, верных часов. Взглянув на циферблат, он недовольно морщил крупный, чуть вздернутый нос, как у коршуна, ворчал себе под нос: «Плетешься, будто кляча», — и прибавлял шагу. До зимовья, которое он облюбовал еще в прошлом году, оставалось, по его подсчетам, не меньше четырех километров, а вечер уже на загривок наваливался.
Но долго идти он не мог. Рюкзак, в котором помещался двухнедельный запас продуктов, кое-что из одежды и другие необходимые в тайге вещи, весил килограммов сорок. Николай тащил его почти без отдыха с самой утренней зари. Снова сбившись на медленный равномерный шаг, он хмуро смотрел под ноги. Тропа, протоптанная еще невесть кем — то ли таежным зверьем, то ли такими же бродягами-охотниками, как он, — петляла среди вековых лиственниц, то терялась в упругих зарослях низкорослой северной березки, то выводила на прибрежные отмели. Там, на сером крупнозернистом песочке, лежали тщательно отполированные водой и галькой белеющие стволы лиственниц. Весенние паводки оставили их здесь как свидетельство своей неукротимой силы.
Внезапно с громким квохтаньем из кустов речной смородины выпорхнул выводок куропаток. Они протаранили густой подлесок и рассыпались среди кочек обширной мари. Николай от неожиданности даже отпрянул назад, выругался себе под нос, поправил ремень своей двустволки, которая висела стволами вниз на правом плече, и решительно ступил на осклизлые камни мелководного речного переката.
Крупные хариусы, сверкая чешуей, пугливо выскочили из-под его ног и спрятались в круговерти глубоких промоин.
— Сколько рыбы-то! — поразился Николай.
Все русло от берега до берега просто кишело рыбой. Он присел на корточки, чтобы лучше видеть, и понял: это не игра бликов, не отражения, не тени от быстрой волны. Это десятки, целые сотни рыбин с непостижимым упорством продирались через мелководье, густо усеянное валунами. Преодолевая сильное встречное течение, их темные узкие спинки образовывали длинные извивающиеся жгуты. Эти жгуты постоянно меняли толщину, вились между камнями. Часто в какой-нибудь узости жгут спутывался, разрастался или взрывался радужными брызгами, и тогда выброшенные на камни хариусы устраивали невероятный танец из прыжков и кульбитов, а потом неистово стремились снова очутиться в привычной для них животворной стихии.
Куда же они направлялись? И зачем? Что заставляло бурлить их холодную рыбью кровь в преддверии долгой и жестокой зимы? Что мотивировало их на такой, казалось бы, бессмысленный, неистовый поход? Ошеломленный увиденным, Николай даже не заметил, как от брызг намокли его штаны и сапоги, в голенищах которых хлюпала вода. Он задумчиво почесал затылок.
— Сколько живу, такого не видывал. Хариус осенью так далеко в верховья… — вздохнул с сожалением. — Сюда бы сеть — мешков пять отборной рыбы за полчаса.
Он поднял взгляд на красные гребешки, которые обрамляли круглые тучки у горизонта, и поспешил перебраться на противоположный берег. «Елки-моталки, засмотрелся. Теперь надо шпорить галопом», — подумал он.
Николай Жихарев собирался поохотиться на косолапого. Этим летом их была целая прорва. С июня горела тайга, и изгнанные из своих угодий всепожирающей стихией медведи едва ли не целыми стадами преодолевали горные перевалы и прочесывали долины рек в поисках пищи. Природа — мудрый и точный механизм. В ней все отмерено, все взвешено. Но прокормить такую ораву не могли даже самые богатые охотничьи угодья. Испуганные нашествием хищников, лоси поднялись на горные пастбища. Стада северных оленей-дикарей откочевывали из тайги в тундру. В истощенных брусничниках и смородинниках не могли найти себе пропитание даже пернатые. Приветливая осенняя тайга вдруг оскудела, обернулась для зверя мачехой.
Оголодавшие медведи начали рыскать по поселкам, забирались в кладовые, таскали домашнюю живность, причем делали это совершенно беспрепятственно. Охотиться на них было строго запрещено — ведь они занесены в Красную книгу. Ночью мало кто решался выходить на улицу. Неровен час, столкнешься с медведем, и все, жди беды. Едва сгущались тени, как умолкало терпеливое собачье племя. Это означало, что таежные хозяева вышли из зарослей и направляются в поселок на прокорм. Даже самые злые псы и волкодавы забивались от страха в такие узкие щели, что по утрам хозяевам приходилось вытаскивать их оттуда.
Для Николая это медвежье нашествие обернулось большими неприятностями. Его жена, Наталья, работала в детском садике ночным сторожем. Работа для женщин в поселке была редкостью. Здесь больше ценились мужики-таежники, поэтому место старухи, пусть и со скромной зарплатой, было для семьи Жихаревых манной небесной. Тем более что садик располагался прямо напротив их барака.
Однажды ночью Николай проснулся от крика, который, казалось, и мертвого бы поднял. Кричала Наталья. Он сразу сообразил, что это она, и мгновенно понял причину испуга. Схватив двустволку, патронташ и, как был в исподнем, выскочил во двор. Картина, которую он увидел, в другое время и при других обстоятельствах ничего, кроме смеха, у него бы не вызвала. Наталья, с обезумевшими глазами, карабкалась на телефонный столб, а внизу, стоя на задних лапах, огромный бурый медведь пытался дотянуться до нее. Столб, к счастью, был новенький, хорошо ошкуренный, а потому скользкий. Наталья то и дело помалу съезжала вниз, но как только медведь дотягивался до ее ног, обутых в старые полусапожки, она с невероятной прытью снова забиралась почти до самых фарфоровых чашек изоляторов.
Николай долго раздумывать не стал. Он прицелился и всадил зверю под левую лопатку два жакана. Медведь отбежал от столба метров на пять, но глаз у старого таежника был верным, а прицел точным. Косолапый так и брякнулся на дорогу, где вскоре затих. Обезумевшую от страха Наталью пришлось снимать со столба с помощью соседей. На расспросы она не отвечала — просто не могла. Потом, уже спустя время, она рассказала Николаю, что произошло. Медведь ухитрился забраться в кухонную пристройку и лакомился там помоями. Когда она туда зашла, он, ясное дело, был недоволен. Пришлось Наталье вспомнить молодость, когда она брала призы по спринту на школьных спартакиадах. Но каким образом ей удалось так проворно вскарабкаться на столб, что медведь остался с носом, она не помнила. В ее памяти зиял провал — вот такая дырка.
Своей нежданной добычей Николай распорядился по-честному, как человек нежадный и порядочный. Шкуру оставил себе, а мясом одарил всех жителей поселка. И все было бы хорошо, тихо, мирно. Да подвела его излишняя откровенность с корреспондентом районной газеты. Тот приехал в поселок, выискивая очередного героя трудовых будней, чтобы написать о нем очерк. Молодому журналисту, который работал в районке всего ничего, ночное происшествие показалось достойнейшим его пера. С молодым напором, заслуживающим лучшего применения, он так выписал приключение Жихаревых в ту злосчастную ночь, что на второй день после публикации в поселок заявился сам начальник охотниспекции района.
Не слушая робких объяснений Николая, он быстро составил протокол о незаконном отстреле зверя. Изымать мясо, которое уже разошлось по поселку, он, конечно, не стал, но забрал медвежью шкуру. Она, посоленная и свернутая в катку, сияла под потолком коморки и ждала своего часа, дожидалась, пока ее выделают. Пришлось Николаю за свой опрометчивый поступок заплатить солидный штраф. Никуда не денешься. Чтобы добыть необходимую сумму, Жихаревы продали своего кабанчика и даже заняли у соседей сто рублей. Вот и получилось, что осталась семья на зиму без мяса. На магазин надежда была малая — туда только изредка привозили замороженные туши новозеландской баранины, которую окрестили кенгурятиной.
И тогда Николай, обозленный на всех и на вся, отпросившись у начальства в отпуск, отправился в тайгу, чтобы поправить положение и подстрелить медведя. Ведь теперь у него с косолапыми был особый счет.
---
До зимовья оставалось не больше километра, когда Николай вдруг резко остановился. Замер, как вкопанный, будто наткнувшись на невидимую в сумерках стену. Он стоял неподвижно, как каменное изваяние. Раздувая ноздри, глубоко вдыхал стылый воздух, а его руки тем временем медленно и осторожно делали свое дело. Сначала с плеча сполз ремень ружья, затем послышался легкий щелчок предохранителя, и стволы двенадцатого калибра уставились в небольшую лощину впереди. Там, в шагах двадцати, в густом лиственничнике что-то зашевелилось.
Он еще не видел зверя, но этот резкий, кисловатый запах опытный таежник мог различить среди сотни других. Легкий низовой ветерок кинул этот запах как раз в его сторону. Медведь. У Николая не было сомнений. «Повезло», — мельком подумал он, но радости от такой встречи не ощутил. Сумерки быстро сгущались, а в темноте со зверем шутки плохи. Однако отступать он не стал. В голову ударил хмель охотничьего азарта. Стараясь не делать резких движений, Николай освободился от рюкзака, передвинул на живот широкий охотничий нож в кожаных ножнах, который был всегда под рукой на всякий случай, и, коротко пригибаясь, прячась за стволами лиственниц, двинулся к шевелящейся темной массе. Если уж бить, то наверняка — зверь промаха не простит.
Он осторожно раздвинул ветки, перенес тяжесть тела на левую ногу, неуловимо быстрым движением прижал приклад к плечу, затаил дыхание и опустил ружье.
На небольшой поляне, у противоположного края которой росли разлапистые лиственницы, лежал медведь. Что-то не понравилось Николаю в его позе. Зверь тяжело, сдавленно вздыхал, ворочаясь с боку на бок, передними лапами вяло шлепал по загривку, будто отгонял назойливого гнуса, и временами тихо-тихо, по-собачьи поскуливал.
— Что это с ним? — недоумевал охотник, с тревогой прислушиваясь к шороху веток и вглядываясь в заросли.
Он разглядел, что перед ним пестун, двухлеток, а это значит, что где-то поблизости может быть его мать. Встреча с ней в таких обстоятельствах не входила в планы Николая. За своего мальца она порвет на части. Ее не испугаешь и не отгонишь пальбой. Будет драться до последнего вздоха. Не дай бог промахнешься.
И тут, в этот самый момент, Николай заметил рядом со зверем полуразрушенное сооружение, отдаленно напоминающее двускатный шалаш.
— Удавка, — догадался он и тут же рассвирепел. — Как же на моем участке ловушки ставят? Да я его…
Николай всей душой ненавидел этот варварский способ добычи медведя. Изобразить ловушку особого труда не составляло. Между толстенными лиственницами-столбами крепилось бревно-перекладина. Из жердей устраивалась крыша шалаша. На открытых входах настораживались две петли-удавки из тонкого, но очень прочного стального троса, а посередине подвешивался кусок протухшего мяса. И все готово. Любопытный и нередко голодный зверь, который мог, играючи, одной лапой разрушить эту ловушку, тем не менее пытался добраться до мяса, лез внутрь через один из входов, где его и подстерегала коварная петля. На это все и было рассчитано.
— Варвары! Нос оторвал бы я им! — мысленно ругался Николай.
Этот жесткий, недостойный настоящего охотника способ редко приносил пользу. Даже в случае так называемой удачи. Ведь ловушку не будешь посещать каждый день. И несчастный зверь просто погибал в страшных муках, превращаясь летом за два-три дня в гниющую кучу мяса.
— Попадись ты мне, голову откручу, — поминал недобрым словом Николай неизвестного, который самовольно забрался на его охотничье угодье.
Но что делать с мальцом? Убить? Добить? Немного поколебавшись, он все же решился. Идя к зверю, он в глубине души испытывал страх, с тревогой посматривая по сторонам и держа ружье на изготовку. Он подошел к пестуну почти вплотную. Медведь открыл свои влажные глаза и посмотрел на Николая. Столько тоски и страдания было в них, что охотник снова разозлился до нельзя на того, кто соорудил эту ловушку.
— Вот гадина ты…
Николай уже почти без опаски склонился над медведем. Туго затянутая петля кое-где сорвала шкуру на шее, и кровь хрустящими струйками стекала на землю, взлохмаченную когтями полузадохнувшегося пестуна. В сердцах матюгнувшись, Николай выдернул из-за пояса небольшой топорик и, нимало не задумываясь о последствиях, рубанул. Он перебил туго натянутый трос, затем, осторожно прислушиваясь к хриплому дыханию молодого медведя, длинной жердью немного ослабил петлю. На большее он не решился — кто знает, что взбредет в голову этому пестуну, когда он придет в себя. Затем Николай подцепил жердью трос и привалил другой ее конец бревном, которое валялось неподалеку, в расчете на то, что, поднимаясь, медведь стряхнет эту удавку.
— Живи, курилка, — с облегчением вздохнул Николай, поспешно удаляясь от зверя на безопасное расстояние. — Красивый.
Такого окраса медведя он, пожалуй, видел впервые. Действительно, светло-коричневый подшерсток, ярко-желтый пушистый волос, а на груди темно-коричневое, почти черное треугольное пятно.
— Ты меченый, — прошептал он.
Некоторое время медведь так и лежал неподвижно, будто прислушивался. Затем он медленно встал, покачал головой, как пьяный. Николай довольно улыбнулся. Петля упала на траву. Получилось. Неуклюже переставляя лапы, пестун сделал несколько шагов и вдруг остановился. Уставился на Николая. Тот невольно положил палец на спусковой крючок ружья. А кто его знает? Где-то с минуту медведь так и стоял неподвижно, как бы присматриваясь к своему спасителю. Затем довольно миролюбиво заворчал и, с шумом втягивая воздух, не спеша пошел в заросли. И уже возле деревьев, которые стеной стояли на взгорке, он повернул голову и еще раз посмотрел на Николая долгим, как бы вопрошающим взглядом и скрылся в чаще.
Николай так и шевелил губами, повторяя беззвучно:
— Спасибо! Спасибо тебе, брат, спасибо.
---
Четыре года спустя, в начале сентября, воскресным погожим днем, Николаю Жихареву случилось рыбачить в тех же самых местах. Конечно, того рыбного изобилия, которое ему довелось нечаянно увидеть тогда в реке, теперь уже не было и в помине. Но все же к полудню в его садке трепыхалось несколько хариусов и хорошо нагулявших за лето жирок крупных налимов, на которых он ставил удочки накануне вечером.
Расположившись на песчаной косе, Николай стряпал обед — тройную царскую уху с налимом. Солнце светило неярко, ласково. Гнуса и комаров, надоедавших летней порой, не было, потому как поутру трава стояла седая от первых заморозков. Он благодушествовал, помешивая в небольшом котелке это ароматнейшее варево. Костюк уже едва тлел, когда Николай, разомлевший от приятного тепла, которое изливалось из небесных глубин на осеннюю тайгу, спохватился. Быстренько подхватив топорик, он пошел в заросли за сушняком. Припасенных дров оказалось маловато, надо было еще нарубить. Неподалеку от берега редколесье хватало поваленного сухостоя. Положив на плечо две тонкие сухие лиственницы, Николай двинулся обратно к костру и тут же замер на месте, словно его столбняк схватил.
Из кустов на чистое место, совсем близко от него, возбужденно повизгивая и по-поросячьи хрюкая, клубком выкатились два медвежонка-сосунка. Они даже не обратили на него никакого внимания. Медвежата принялись кувыркаться и устраивать веселую потасовку. Николай потихоньку, бочком, начал пятиться назад, подальше от этих веселых братцев. Он-то точно знал, что вряд ли их мамаша могла отпустить таких крошек далеко от себя.
Но не успел он спрятаться в зарослях, как огромнейшая туша, словно замшелый камень из пращи великана, проломила просеку в молодом лиственничнике, и угрожающий рев разорвал тишину всей речной долины. Медведица была старая и немного хромала. Ее маленькие глазки заполыхали злобой, когда она, припадая на правую переднюю лапу, быстро поковыляла к Николаю. Перепуганные медвежата мигом забрались на дерево и оттуда завыли в два голоса, что еще больше разъярило мамашу.
— Все, пропал, — выдохнул Николай.
Бросив на землю сушину, он заячьим скоком рванул напрямик по кустарникам в сторону реки, не разбирая дороги. Но разве убежишь от зверя, который при своей внешней медлительности и неуклюжести в несколько прыжков может догнать даже лошадь? Николай, несмотря на смертельный страх, охвативший его, все же сохранил способность кое-что соображать. Едва услышав медвежий рык совсем близко сзади, он крутанулся юлой и спрятался за толстую лиственницу.
— Кругом сундук, на нем сундук, на нем сундук, в нем сундук, — лихорадочно шептал он себе под нос, вспоминая детскую скороговорку.
Медведица этот неожиданный маневр прозевала и проскочила мимо. Не сумев вовремя остановиться, она пронеслась мимо, а Николай не стал ждать, пока она развернется, и полез на дерево. Но, увы, забраться повыше ему было не суждено. Сухо хрустнул сук под тяжестью его тела, и он, уцепившись за него, как утопающий за соломинку, шлепнулся на все четыре прямо перед носом медведицы.
Все пронеслось в его голове. Она по-кошачьи цапнула его лапой, но Николай оказался проворнее. Он молниеносно ткнул ей в пасть злополучный сук и снова ринулся к своей стоянке, где было ружье. Мощные челюсти разъяренного зверя вмиг превратили сук в щепу. Хрустнуло, и медведица снова приударила в догонку. Зверь и человек метались среди лиственничника, словно играли в пятнашки. Будь медведица помоложе и не хромая, эта смертельная игра уже давно бы закончилась, и, конечно, не в пользу Николая. Пару раз ей все же удалось пройтись когтями по его спине. От этого у него только прибавилось прыти.
И вот, наконец, совершенно отчаявшийся, он рванулся из последних сил по дну пересохшего ручья, который вел к косе, где стыла на потухшем костре его уха. Он едва не столкнулся с медведем, который почему-то, как ему показалось, смотрел на него с недоумением. Силы враз оставили Николая. Ноги, утратившие упругость, подогнулись, и он медленно, как во сне, опустился на колени. Медведь заурчал и двинулся на него. Николай упал и обхватил руками голову. Что ему еще оставалось? Это странное оцепенение сковало все его тело. Он даже крикнуть был не в состоянии. Только что-то шептал быстро и почти беззвучно:
— Господи, Господи, помоги, Господи…
Николаю показалось, что он начал врастать в землю, растворяться в ней, стекая песчаной пылью на мелкий галечник. Страшный рев, который вырвался из двух медвежьих глоток, придавил его стопудовым грузом. Сознание помутнилось, и он провалился в небытие.
---
Солнечные лучики так упрямо пробивались сквозь плотно сомкнутые веки. Какая-то букашка ползала по лицу, неторопливо ощупывая крохотными лапками морщинки и бугорки на коже. С усилием Николай открыл глаза и некоторое время так и лежал неподвижно, уставившись в безоблачное небо.
— Где я? Что со мной?
Он рывком приподнялся и сел. Спина сильно болела, левая ладонь была ободрана в кровь.
— Живой, елки-моталки, живой! — тихо пробормотал он, глядя прямо перед собой.
Он боялся даже пошевелиться, посмотреть назад. Где же медведи? Кто это меня на спину перевернул? Не приснилось ли мне все это? Но кровь на галечнике свидетельствовала, что сновидение здесь ни при чем.
И наконец Николай решился. Цепляясь за кустарник, он выбрался на берег ручья и там застыл на месте. Шагах в четырех-пяти от него, под мохнатым корневищем вывороченной лиственницы, сидел медведь с необычайно ярко-рыжей, а местами охристо-желтой шкурой и с темно-коричневым треугольным пятном прямо на груди. Зверь, склонив голову на бок, наблюдал за ним с добродушной хитрецой.
И только теперь Николай узнал его. Это был тот самый пестун, которого он вызволил тогда из ловушки. На шее медведя до сих пор сохранились шрамы от удавки — они проглядывали темной полоской сквозь густой подшерсток.
— Ну, курилка, ну, удружил, — в радостном изумлении шептал Николай. — Спасибо тебе.
Несмотря на то, что зверь был совсем рядом, в душе Николая уже не было опаски. Какое-то удивительное чувство овладело им, будто проснулся в нем младенец — светлый, чистый и, как все дети, доверчивый, наивный и добрый ко всему живому. Медведь, шумно вздохнув, грузно потопал по густой высокой траве вдоль берега ручья. И уже возле деревьев, которые стеной стояли на взгорке, он повернул голову и еще раз посмотрел на Николая долгим, как бы вопрошающим взглядом и скрылся в чаще.
Николай так и шевелил губами, повторяя беззвучно:
— Спасибо, спасибо тебе, брат, спасибо.
О своих злоключениях на рыбалке он никому не рассказал. Никому, во веки вечные, даже жене. И с той поры что-то в Николае переменилось, что-то щелкнуло. Сядет, бывало, долгим зимним вечером на кухне, уставится в замерзшее окно и так и сидит молча до полуночи, задумчиво улыбаясь, глядя в одну единственную точку. Скучно супруге в такие вечера — не с кем словом перемолвиться.
Однажды, как опытнейшему охотнику, Николаю предложили лицензию на отстрел медведя. Их тут, в окрестностях поселка, расплодилось так, что продохнуть нельзя. Но он наотрез отказался, чем немало удивил всех друзей, приятелей и особенно свою половину. В доме, можно сказать, мясо шаром покати, а ему хоть бы что. Картошку на маргарине жарим да рыбу. Будь она неладна, от рыбьего фосфора скоро светиться по ночам будем.
— Ну выйди, добудь, — плакалась Наталья своим товаркам. — Мясо, можно сказать, само идет тебе в руки, притом законно. А он ни в какую, сидит сиднем. Упёрся. «Не пойду, не хочу». В ружейных стволах уже, наверное, тараканы гнезда свили да паучки жужжат. Какая-то блажь ему в голову втемяшилась — обухом не вышибешь. Чудит и все. Молчком. Да молчком. Вот так и живем.
---
В жизни каждого человека наступает момент, когда он вдруг понимает, что мир вокруг него не делится на добычу и охотника, на сильного и слабого, на своего и чужого. Он просто есть — живой, дышащий, полный тайн, которых не объяснить никакой наукой. Николай Жихарев был таежником старой закалки, человеком, для которого ружье было таким же привычным делом, как топор или ложка. Он убивал зверя, когда был голод, когда нужно было кормить семью, когда закон требовал наказать нарушителя. Он не считал это жестокостью — это было жизнью. Но однажды он увидел в глазах зверя не страх и не ярость, а ту же тоску, что жила в его собственной душе. И что-то щелкнуло.
Он не стал философом, не ушел в лес отшельником, не начал проповедовать. Он просто перестал стрелять. Не потому, что испугался, не потому, что стал святым, а потому, что понял: есть вещи, которые важнее мяса в доме. Есть долг, который нельзя измерить рублями. Есть благодарность, которая не требует слов. И есть связь между человеком и зверем, которую не объяснить ни одной книгой.
Медведь, которого он спас когда-то, спас его в ответ. Не потому, что помнил — звери не помнят, как люди. А потому, что в этом мире все связано невидимыми нитями. Добро, сделанное бескорыстно, возвращается — не всегда так, как мы ждем, и не всегда в том виде, в каком рассчитываем. Но возвращается. Николай не ждал награды, когда освобождал пестуна из петли. Он просто не мог смотреть, как мучается живое существо. И это простое человеческое чувство — жалость, сострадание — оказалось сильнее охотничьего азарта, сильнее голода, сильнее обиды на весь мир. Оно спасло ему жизнь.
Наталья ворчала, соседи удивлялись, друзья крутили пальцем у виска. А он сидел вечерами у окна и улыбался своим мыслям. Он не мог объяснить им, что с ним случилось. Потому что это нельзя объяснить словами. Это можно только почувствовать. И, может быть, именно в этом и есть главный урок тайги: не бери лишнего, не убивай напрасно, помни, что ты здесь не хозяин, а гость. И если ты пришел с добром, лес тебя примет. А если с чистым сердцем — может быть, даже спасет.
